Глава 21

Самолет полностью останавливается, зарываясь носом в песок. Перестаю дышать. Медленно отпускаю штурвал. Сажусь ровно, не шевелюсь, будто меня парализовало и я не могу поменять позу. Сглотнув, заторможенно поворачиваю голову влево. В боковое окно видно, что началась эвакуация. Это хорошо. Пассажиры должны как можно скорее покинуть самолет.

Тима, хорошенько выматерившись, подрывается с места, буквально исчезая из кабины, а я сижу. Опять смотрю перед собой и никак не могу успокоить безумное сердцебиение. При этом все тело вялое и шум в ушах.

Анализирую произошедшее. Не хватило мне взлетно-посадочной. Выкатился-таки за рабочую полосу. Хорошо, что только один двигатель потеряли. Голова от напряжения просто раскалывается и гудит, нащупываю в кармане одноразовые салфетки и, вытащив одну, вытираю лицо.

Неспешно снимаю наушники. Руки плохо слушаются, как будто онемели. Поднимаюсь. В шоковом состоянии собираю свои вещи, надеваю фуражку и застегиваю форменный пиджак. Выхожу из кабины в салон. Задымления и возгорания нет, уже хорошо.

В самолете пусто. Но я обязан проверить. Слегка качает, но идти могу.

— Пассажиров нет? Все вышли?! — интересуюсь вслух громким, но каким-то не своим голосом.

Прохожу по салону, просматривая места и пространство между сиденьями. Бортпроводницы наверняка это уже сделали, но, как и положено капитану, я покидаю корабль последним. А вот и эвакуационный выход. Приближаюсь к краю надувного трапа и скатываюсь вниз.

К самолету уже спешат пожарные, скорая и автобус для пассажиров. Последние, встречая меня у трапа, благодарят, хлопают по плечам, обнимают, некоторые даже умудряются поцеловать. Они не в курсе, что конкретно произошло, но бортпроводницы, естественно, приготовили их к аварийной посадке.

Тимоха тоже здесь, неподалеку. Сидит на газоне, схватившись за голову.

Протерев глаза, пытаюсь отстраниться. Отойти от людей. Я понимаю их чувства, но у меня кружится голова. Пожарные и службы аэропорта пытаются организовать и отвести пассажиров на безопасное от самолета расстояние, но все в шоке и не соображают, куда идти. Все немного сумбурно.

— Беляев! — Бежит ко мне через полосу мой любимый инспектор Коровкин.

Пиджак расстегнут, белая рубашка натянулась на пузе, оно трясется от быстрого передвижения, а черный галстук, развеваясь, болтается где-то на спине. Инспектор едва не задыхается, но продолжает отчаянно стремиться ко мне. Был бы бабой, подумал бы, что он влюбился.

— Здравствуйте, Всеволод Игоревич! — салютую, стараясь откланяться.

Вот только его мне сейчас и не хватало. Я запросил посадку, с аварийным двигателем смог развернуть самолет на высоте полета и сумел без потерь вернуться в родной аэропорт, почти ничего не поломал, а пилот-инспектор тут как тут.

— Как ты это делаешь?! — Опирается на колени, задыхаясь.

Коровкин, едва ли не помирая, смотрит на меня снизу вверх, сморщившись. У кого-то плохо с физухой.

— Как у меня получается аккуратно сажать самолет даже в самой сложной ситуации?

— Как у тебя выходит так часто попадать в неприятности?

— Да ладно, на десять штатных полетов у меня только один аварийный, — отмахиваюсь от раскрасневшегося Всеволода. — И ты сам знаешь, что не каждый бы справился. Полагаю, ты был в диспетчерской.

— Знаю! — соглашается.

Оглядевшись по сторонам, решаю прогуляться в сторону аэропорта, мне сейчас нужен воздух. Много кислорода, мало разговоров. И вода. Выпил бы целый бидон. Глотку дерет от сухости.

— Я не спорю, — хватаясь за сердце, пытается меня нагнать Коровкин, стараясь идти параллельно, — ты молодец, никто не пострадал, но будет расследование! Ситуация будет рассмотрена со всех сторон. Может, это ваша с Тимошиным вина?!

— Ты еще на бортпроводниц повесь поломку двигателя, — смеюсь, притормаживая на секунду, и снова иду.

Мне надо куда-нибудь двигаться. Только не стоять. Но дорогу мне преграждает та самая молодая и красивая врач, которая частенько отправляет меня в полет. С ней два медбрата. Она пытается выяснить, все ли со мной в порядке, не нужна ли мне помощь, но в то же время буквально силком тянет на анализы. Это обычная процедура. Если ситуация внештатная, они обязаны установить мое физическое состояние и отсутствие в моих крови и моче чего-то запрещенного.

Вздохнув, иду за ними. Не хочу, но надо. Шум, гам, суета. Коровкин сыплет фактами, врачиха спрашивает, не мутно ли у меня в глазах. Тут же по полосе бегут люди с надписью пресса на желтых жилетках, охрана пытается их остановить, но они все равно бегут. Иногда притормаживают и делают снимки, затем снова набирают скорость.

— Илюша! — Неожиданно вешается мне на шею невесть откуда взявшаяся Зарина. — Как же я испугалась, что твой сынок останется сиротой! Я вся изревелась. Я прям вообще не могла.

Закатываю глаза, стараясь ее от себя отклеить. Но она так сильно плачет, что даже через пиджак мокнет моя рубашка.

— Я так за тебя переживала, тут уже все в курсе, я очень сильно волновалась! Мы все молились!

Не хочу применять силу, но приходится буквально отдирать ее от себя, а еще слепят вспышки, раздражают сирены, и жутко, просто невыносимо бесит кое-что еще. Не могу понять что… Но, прикинув, все же догадываюсь.

Значит, когда Сережу завалило балками, она тут же к нему побежала, а как я чуть было не спикировал носом вниз с высоты десять тысяч метров, так она мне даже эсэмэсочки не написала.

Забираясь в машину скорой, включаю телефон, а там ни единого сообщения или звонка. Вообще ничего!

Дверца машины закрывается. Меня везут до терминала. Там я сдаю вампирам в белых халатах кровь, писаю в баночку, позволяю все, что им заблагорассудится. И, когда наконец-то они отстают от меня, позволив выйти, снова оглядываюсь по сторонам.

Но ее нет…

— Илюша! — При входе в терминал меня снова ждет Зарина, она сидит на лавочке у коридора, ведущего к кабинетам врачей. — Ты, наверное, проголодался? Я, когда понервничаю, всегда хочу есть. Помню ты как-то говорил, что любишь пирожки с вишней. Я тут все оббегала, но нашла у частников. Попробовала, вроде ничего. Они печеные. Не какие-то там пережаренные. И чай еще взяла черный, без сахара, пойдем вот за тот столик. Тебе выдохнуть нужно, ты большой молодец. Я тобой горжусь.

Опять верчу башкой по сторонам. Куча незнакомцев, журналисты, пассажиры, рыдающие от радости родственники. И ни одной моей жены.

Не знаю, почему соглашаюсь, наверное, от какой-то гложущей безысходности. Сейчас я не хочу быть один. Обычно мне это помогает, а вот сегодня нужна компания. Честно, сам не знаю, что со мной.

— Ладно, пойдем, — нахмурившись, забираю у нее бумажный пакет с выпечкой и перемещаюсь к тому самому столику. — Хочу пирожков. Буду есть.

Зарина аж подпрыгивает от радости. А я не могу понять от чего так сильно давит в груди: от страха потерять работу в связи с большим количеством внештатных ситуаций, от того, что едва остался жив, или от того, что телефон мой не подает признаков жизни, как мамонт, вымерший миллион лет назад.

Ни звонков, ни сообщений от «любимой» супруги нет.