Глава 33. Снежана

Слышу разъярённый мат Ромы, кидающегося на того, кто задел меня кулаком. К нему примешивается громкий недовольный голос отца. От сильного удара перед глазами всё пляшет, но всё-таки вижу, что из белого микроавтобуса вылез ещё и четвёртый мужчина, до этого сидевший за рулём. Вчетвером они заталкивают Рому в микроавтобус. Дверь громко захлопывается и автомобиль уносится прочь.

— Врача надо! — это уже мама обеспокоенно кудахчет где-то рядом. Пытаюсь сесть, но ведёт в сторону. Отпихиваю папины руки, тянущиеся ко мне. Меня всё-таки поднимают, и от этого мужчины отбиться уже непросто.

— Вы, Тахиров, способны только приумножать проблемы, а не решать их, — спокойный, но недовольный голос Земянского, — какого хрена вы тут устроили? Я опоздал всего на пять минут, а вы столько наворотили.

— Михаил, куда?.. — начинает мама, но Земянский обрывает её:

— Ко мне. И этим своим позвоните, Тахиров, чтобы парня сильно не мяли.

Земянский сгружает меня на заднее сиденье автомобиля и сам садится рядом, бросаю водителю:

— Вперёд.

Голос Земянского то звучит слишком громко, то удаляется так, что его становится неслышно, только губы шевелятся на лице. Мысли плавают будто в густом желе. Где Рома, что с ним? Цепляюсь за ручку автомобиля. Земянский перехватывает мои руки.

— Это что ещё за фокусы? — удивляется Михаил и обращается к водителю, — Даниленко, заблокируйте двери.

Машина едет так ровно и мягко, что становится тошно. Горло перехватывают спазмы, от которых непроизвольно сотрясается всё тело. Земянский не даёт завалиться набок, чтобы уткнуться лбом в холодное стекло, придерживает за плечи, тыкает пальцами левой руки в смартфон, вызывая врача. А потом, похоже, звонит отцу:

— Следом едете? Хорошо. Без самодеятельности, Булат Хасанович. От вашего бега впереди паровоза у Снежаны случилось сотрясение мозга… И повторюсь, этого парня — не мять. Нет… Нет… Вы в своём уме?.. Никаких посторонних лиц не привлекать. Всё решится мирным путём… На месте уже поговорим.

К концу поездки мне становится уже немного лучше: мир не кружится вокруг в вихре, но движения как будто заторможённые. Автомобиль мягко останавливает, но меня будто всё ещё несёт вперёд, утыкаюсь головой в сиденье. Ненавижу слабость, разливающуюся по телу, но никак не могу с ней справиться. Меня словно тряпичную куклу несут в дом, укладывая в одной из комнат на кровать. Рядом появляется мама, присаживается рядом, пресекая мои попытки встать:

— Нет, лежи. Тебе нельзя. Сейчас врач тебя осмотрит.

— Что вы ещё придумали? Мне нужно…

— Ты языком еле ворочаешь. Тебе нужно отлежаться. Зачем полезла в драку?

Мама поправляет волосы, поворачивает мою голову за подбородок:

— Сильно болит? У тебя левая половина лица припухшая.

Нет. Не болит. Или болит? Кожу немного жжёт, но это такая ерунда по сравнению со всем остальным, что я даже не обращаю внимания.

— Добрый день, добрый день. С праздником, — в комнату входит мужчина с чемоданчиком в руках, — желаю, чтобы поводов обращаться к нам было как можно меньше. И прошу вас оставить меня наедине с девушкой.

Мама кивает и выходит из комнаты. А врач натягивает перчатку и мягко улыбается:

— Итак. Неудачное падение, да? Осторожнее, на улице сейчас очень скользко.

Неудачное падение? Неудачное попадание в семейство Тахировых с самого рождения. Врач задаёт вопросы, осторожно осматривает меня, измеряет давление и температуру. Рекомендует отдыхать побольше и не волноваться. В дверях он сталкивается с Земянским:

— Лёгкое сотрясение судя по всему. Постельный режим и никаких нагрузок.

— Ничего серьёзного?

— На первый взгляд, нет. Судя по симптомам, не вижу необходимости в дополнительном обследовании. Но понаблюдать стоит.

— Хорошо. Спасибо, что приехали. Завтра проверите свою пациентку?

Врач улыбается:

— Разумеется. В какое время удобнее?..

Земянский выпроваживает врача. На тумбочку рядом с кроватью он ставит высокий стакан и бутылку минеральной воды.

— Не думал, что невесты столь проблематичны.

— А ты избавься от проблемы, Земянский. Никакой головной боли и нервотрёпки.

— Лежи, — останавливает моё движение Земянский, — и лучше не трать силы на пустую болтовню. Я зайду позднее.

— Можешь не стараться. Не оценю.

Земянский останавливается возле двери:

— Я стараюсь не только для тебя, Снежана.

— Вернее, совсем не для меня, да? — собственный голос кажется писком возмущённого комара, таким же слабым. И от этого комара избавиться не представляет никого труда: прихлопнуть ладонями, останется размазанный коричневатый след. Земянский никак не реагирует на мою последнюю реплику и выходя из комнаты, перехватывает маму, пытающуюся зайти:

Вам лучше подождать немного, чем соваться к дочери. Поверьте, сейчас она не оценит вашей заботы…

Он закрывает за собой дверь. Голос Земянского удаляется, как и шаги следующих за ним родителей. Я сажусь на кровати: головокружения уже нет, но слабость такая, что хочется упасть и не вставать вовсе. Во рту сухо. Тянусь к бутылке с водой. Кончики пальцев мелко трясутся и даже вот эта литровая бутылка кажется тяжёлой. Крышка на бутылке заботливо приоткрыта: стоит только провернуть колпачок, чтобы наполнить стакан прохладной водой без газа. Делаю пару глотков. Сначала через силу глотаю жидкость, потом уже становится легче. Наполняю бокал водой и встаю с кровати. Ручка на двери послушно проворачивается. Надо же, не заперли. Интересно, куда направились мои родители с Земянским. Наверняка сейчас бурно обсуждают произошедшее.

В коридоре тихо. Прохожу по нему до конца, оказываясь у лестницы. Головокружения не было, но сейчас, глядя на все эти ступеньки, чувствую приступ дурноты. Они как будто пляшут перед глазами, дробятся и умножаются. Я хватаюсь за перила и медленно спускаюсь по ступенькам. Как будто ползу высок вверх в горах, а не спускаюсь. На последней ступеньке силы заканчиваются: прислоняюсь головой к витым деревянным перилам, восстанавливая дыхание и усмиряя бешено колотящееся сердце. Прислушиваюсь. Кажется, звуки голосов доносятся слева, из-за закрытой двери у противоположной стены. Я преодолеваю это расстояние и сажусь на кресло в просторном светлом холле. Из меня будто вынули стержень: падаю на мягкую кожу выпотрошенным мешком. Родители говорят так громко, что слышно даже из-за закрытой двери.

— Это что? Ты это читал, да? Ты, вообще, видел, что этот псих ей написывал, а? — голос отца гремел.

Земянский в противовес ему был спокоен:

— Булат Хасанович, вы мне об этом уже говорили.

— А я повторю. Просто посмотри! «Можешь не бегать от меня, всё равно будешь моей.» Это что? А ты говоришь, чтобы его не мяли! Да его угондошить мало!

Судя по звукам, отец швырнул что-то на стол. Нашли мой телефон? Запачкались в мусоре или попросили кого-то из подчинённых? Скорее всего, второе.

— Булат, мне кажется, ты преувеличиваешь, — встревает мама.

— Марина, думаешь, я неправ?

— Не похоже, что он, как ты говоришь, её насильно удерживал, — мама возражает, но так аккуратно и вяло, что на её слова отец, скорее всего, махнёт рукой.

— Конечно! Он ей мозг засрал, понимаешь? Она сейчас за него горой встанет!.. Вон как кинулась, дурочка, даже по голове получила! — бушевал отец.

— Всё-таки Снежана умная девочка… — предпринимает последнюю попытку мама.

— А ты думаешь, что только глупым можно мозги запудрить? Я же говорил, нечего так долго в университете делать. Окончила четыре курса — хватит. Лучше бы в конторе моей бумажки с места на место перекладывала. Пользы бы больше было. А сейчас что? Наткнулась на этого ненормального…

— Булат, перестань мельтешить перед глазами, пожалуйста. Голова и без того раскалывается, — просит мама.

— Сидишь? Что ты тут сидишь, нога на ногу? Всё с твоих потаканий. Снежане нужно то, Снежане не обойтись без этого!.. Всё твоё науськивание: свобода, современное воспитание!.. А Снежану надо было вот так держать. Поняла, да? Чтобы ни шагу в сторону. Вот это всё…

Отец переводит дух, но снова начинает нервно выговаривать:

— Докатились. До похищения!

— Булат, камеры видеонаблюдения…

— Что мне твои камеры, Марина? Я тебе говорю, он ей мозги засрал конкретно. Это ненормально, понимаешь ты или нет? Погляди ещё раз в телефон. Он засран звонками и сообщениями от этого психа конченого. Адекватные люди так не названивают и не пишут столько. Постоянное психологическое давление. Это ж синдром…

— Стокгольмский синдром? — иронично интересуется Земянский.

— Стокгольмский — не стокгольмский, мне всё равно…

— Булат, давай решать вопрос спокойно. Нервозность ни к чему не приведёт. Снежана у нас, с ней всё в порядке. Это главное, — подаёт голос мама.

— Главное — от этого мудака избавиться. Куда подальше… За похищение и удержание в неволе. Или как там у ментов звучит эта формулировка?

— Булат Хасанович, — чуть повышает голос Земянский, — мне скандалы не нужны. То, что вы хотите приписать Бесову, не пройдёт незамеченным мимо лишних ушей. Чуть копнут — и всё.

— Это всё ментовской беспредел! — гаркает отец.

— Какой ещё беспредел, Булат? Да сядь ты уже! — не выдерживает мама.

— А ты не повышай на меня голос… Ментовской беспредел. Папаша у этого, бля, Бесова, со звёздами на погонах. Нахватался, говнюк мелкий.

— Вы перегибаете, Булат Хасанович. Это всё уже попахивает бредом с вашей стороны. Вы бы сведения пробивали в полноценном объёме, а не по верхам хватали. Бесов — старший из семьи ушёл давно. В городе нашем не живёт. И насколько известно, со старой семьёй отношения не поддерживает. Так что нечему было, как вы выразились, нахватываться, — пыДа ну? А ничего, что этот сосунок знал имя и фамилию Снежки?.. Может, ему так и надо было? Мозги ей засрать, через девчонку подобраться… Тахировы…

— Булат, каждая твоя версия ещё бредовее предыдущей. К чему он подобраться хотел, по-твоему мнению?

— А то у нас не к чему подбираться, Марина! Даже с учётом… Да блядь, ты посмотри на эту сошку мелкую, там контора в пятнадцать конченых дебилов… Там оборот мизерный!..

— По сравнению с тобой, конечно, мизерный. Но… — начинает мама.

— Без всяких «но»! Вот и думай сама. Ты вспомни, когда у нас были проблемы со Снежкой, а? Когда?.. Да никогда! Губы дула иногда — и всё. Ни слова поперёк. А сейчас перед нами совершенно другой человек, её как будто подменили. А всё этот молокосос…

— С меня довольно, — неожиданно резко и громко произносит Земянский, — это всё было бы очень занятно слушать, если бы не попахивало паранойей. Я ситуацию вижу совершенно по-другому. И решать я намереваюсь её… иными методами. Я сам поговорю со Снежаной. И с Бесовым тоже…

Слышатся шаги. Дверь кабинета распахивается. Отец видит меня и говорит:

— Вот, Марина, сюда смотри. Снежана даже после того, как по голове дурной получила, не может и десяти минут полежать, как ей было сказано! Ладно, дома разберёмся со всем этим… Вставай, Снежка, сейчас поедем.

Я не выдерживаю:

— Я никуда не поеду! Всё, что ты там наговорил, бред! Ты бредишь своими деньгами. Ты даже меня, свою дочь, продаёшь кому подороже!

Земянский останавливается возле отца и раздражённо кривит губы: крики ему осточертели. Земянский подводит итог всему, обращаясь к отцу:

— Булат Хасанович, вам на самом деле, лучше остыть. Вы собрались домой? Берите супругу и следуйте в том направлении. У нас у всех был тяжёлый напряжённый день.

И опережая следующий вопрос, добавляет:

— Снежана останется здесь. Врач прописал постельный режим. Снежане нужно отдохнуть. От ваших криков, в первую очередь.

— Михаил, если бы твою дочь похитили!..

— Мы говорим ещё и о моей будущей жене, на минуточку. Вы бы к зеркалу подошли, Тахиров. От одного вашего взбешённого вида становится дурно. И ничего хорошего не выйдет, если вы сейчас заберёте Снежану. Будете прессовать и расшатывать и без того взвинченную нервную систему девочки. Пройдёмте…

Земянский указывает отцу рукой на дверь, ведущую в коридор.

— Снежана… — заглядывает мне в глаза мама, пытаясь погладить по волосам.

— Свали на хуй! — внезапно выпаливаю я, отбрасывая её руку, — можешь и дальше поддакивать во всём папочке! Ненавижу вас!

— Вот видите? Вы только накаляете обстановку… — Земянский захлопывает дверь и подталкивает родителей на выход, — Со Снежаной всё будет в полном порядке. Я всё беру под свой контроль. Иначе вы наломаете дров… Ни мне, ни вам они ни к чему…

тается образумить отца Земянский.