Глава 38. Снежана

Жизнь, если это можно назвать так, встала на неправильные рельсы. Ведущие в никуда. В обрыв. В пустоту. За туманом, стелящимся впереди, не видно ничего. Но знаю, что как только клубы тумана расступятся, увижу лишь пропасть. Но тормозить уже будет поздно. И,откровенно говоря, нечем. Домашний арест продолжался. Для того чтобы из меня выветрилась дурь, как сказал мне папа. Дурь, блажь и непокорность. Раньше её выколачивали, а сейчас вытравливают по капле. Земянский выглядит невероятно довольным, суетится и постоянно о чём-то договаривается. Он напоминает мне сытого кота, жрущего сливки на завтрак, на обед и на ужин.

О Роме мне до сих пор ничего не известно. Когда набираю его номер, слышу только равнодушные гудки. Отмеренные две недели, о которых говорил Земянский, уже прошли. Я дожидаюсь его вечером в просторном холле, сидя на ступеньках. Земянский улыбается:

— Начинаешь привыкать? Встречаешь своего будущего супруга? Правильно, входи в роль хозяйки дома.

— В роль. Хорошо сказано. Всё вокруг — сплошная бутафория.

Земянский смеётся.

— Нет, напротив, только натуральное дерево и никаких дешёвых заменителей…

— Я хочу знать, что с Ромой.

— Я же показывал тебе, Снежана…

— И что? Это было давно. Кончились сфабрикованные фоточки? Больше нечего мне показать?

Земянский недовольно поджимает губу:

— Как раз наоборот… Сейчас я решаю один из вопросов, связанных непосредственно с Бесовым.

Моё сердце пропустило удар.

— Какой же?

— Думаю, куда бы его пристроить. Так, чтобы под ногами не путался, но в то же время был на виду.

— Рома здесь?

— Конечно. Уже несколько дней. Жив здоров, загоревший и отдохнувший. Если ты об этом. Может быть, даже пересечётесь как-нибудь. Нет, скорее всего, обязательно пересечётесь.

Земянский, сделав паузу, добавляет внушительным голосом:

— Советую тебе не устраивать сцен. Или из этого дома ты будешь выбираться только со мной. Под ручку. Не отходя ни на шаг.

— А что изменится? Я сейчас и без того почти не выхожу из этой тюрьмы.

— Это твоё решение, принцесса. Можешь и выходить, но не одна.

— С прицепом в виде охраны?..

— В сопровождении охраны, — поправляет меня Земянский, — ладно. Передумаешь — дай знать. И через две недели будет открытие спортивного комплекса.

— Того, что восстанавливали?

— Именно, принцесса. Сама понимаешь, мы будем присутствовать на открытии. А потом отметим это событие в ресторане…

— Без меня никак не обойдётся?

Земянский сжал запястье своей клешнёй, усиливая нажим с каждым словом:

— Никак. Это не обсуждается. Наденешь самое красивое платье, вывесишь самую красивую улыбку и вперёд, без фокусов и капризов. Всё понятно?..

Понятнее некуда. Мог бы сразу выписать больничный лист с пометкой: сотрясение головного мозга в результате несчастного случая. Родители, вообще, знают, с кем они заключили сделку? Спокойствие Земянского в сотни раз хуже открытого бешенства. Поэтому в назначенный день всё проходит чётко и по плану: ленточка, репортёры местного телевидения, показательный концерт в честь открытия и шикарный банкет.

На банкете меня усаживают рядом с родителями. Краем уха слушаю их разговоры. Отец что-то рассказывает о расширении рынка и новых поставщиках. Внезапно он осекается, медленно произнося:

— А этот… что здесь делает?

Я поворачиваю голову, прослеживая направление его взгляда. И вижу в толпе пиджаков, сидящих на другом конце зала Рому. Из моих лёгких вышибает весь свободный воздух. Я проворачивала в голове сотни вариантов, но ни в одном из них Рома не выглядел таким спокойным и собранным, как сейчас. Загорелым. Земянский не соврал? Рома отлёживал бока на островах?.. Мысли путаются, а перед глазами всё начинает плыть.

— Булат, — тихо укоряет отца мама, — Михаил уже всё решил.

— Он бы всё решил, если бы ноги этого горе-кавалера здесь не было…

— Не кипятись. Его бы здесь не было, если бы ты сам не погорячился. Сам знаешь, с чем.

Отец смотрит на маму тяжёлым взглядом, но не возражает. Неужели в кои-то веки последнее слово осталось за мамой? Но о чём они говорят?.. Я не понимаю. Почему Рома так себя ведёт? Он не замечает меня? Или упорно делает вид, что не замечает? Тот Рома, которого я знаю, наплевал бы на всё и если понадобилось, подошёл бы ко мне, обутым в ботинки, прямиком по заставленному блюдами столу.

Я так пристально и долго смотрю на него через весь зал, что он, наконец, повернул голову в мою сторону. Мы так далеко друг от друга, что не получается разобрать выражения его глаз. Между нами натянута тонкая струна, вибрирующая при малейшем движении. Но сейчас эта струна беспомощно дёргается, но не издаёт ни звука. Тишина. Я пытаюсь притянуть за неё к себе Романа, дёрнув за свой конец. Бесполезно. Будто отрезало на полпути. Сумбур и какофония не дают здраво мыслить. И когда замечаю, что Рома выходит из ресторанного зала, высидев недолго, иду следом за ним.

Знаю, что где-то за спиной теперь маячит кто-то из близких: скорее всего, мама не выпустит меня из поля зрения. Но повторно сбежать сейчас уже не получится. Поэтому я просто выхожу в курилку, видя, как Бесов открывает сигаретную пачку, собираясь закурить.

Я подхожу, останавливаюсь на приличном расстоянии от него, жадно разглядываю лицо, пробегаясь по нему взглядом. Мысленно запускаю руки в его тёмные тонкие волосы, которые хочется взъерошить, чтобы растрепать эту аккуратную причёсочку, уложенную набок. Слова застревают в горле. Царапают его изнутри. Я жду, что Рома скажет первым хоть что-то, но он продолжает вертеть в руках сигаретную пачку, словно она — самое что ни на есть ценное в этот момент. Наконец, он достаёт одну сигарету и смотрит на меня, улыбнувшись только губами. В тёмных глазах застыло непонятное выражение. Едва скользнул взглядом по моему лицу и вновь уставился на сигарету. Молча. Тишина между нами густая и давящая, перекрывает барабанные перепонки. Гулкая. Хочется разорвать её хоть чем-то. Я говорю, не узнавая свой голос, так жалко он звучит. Едва слышный, с дрожью:

— А говорил, что не продаёшься, Бес.

Я заставила себя сделать шаг вперёд и вырвала сигарету из его пальцев, разломила на двое, бросив в лицо. Лицо Ромы… Нет, не Ромы — Бесова… Снежана, привыкай называть его по-другому. Ромы больше нет. Лицо Бесова застыло, будто в камне. Только тёмные брови сошлись на переносице. Глаза превратились в тёмные провалы без малейшей искры света. Бесов медленно поднял руку и отёр лицо, стряхивая с него крошки табака.

— Не продаюсь. Снежана.

— А это что?.. Блатной костюмчик, тёплое местечко у кормушки Земянского. Миша всем насыплет персонального корма, да? Жрите и похрюкивайте от удовольствия?

Меня трясло как в лихорадке. Хотелось выплеснуть из себя всю злость, боль и страх, вывернуть себя наизнанку и избавиться от чувств, мешающих дышать. Бесов усмехнулся и схватил меня за плечи встряхнув:

— Я женщин не бью, но тебе сейчас хочется влепить пощёчину.

Он отпустил меня и отошёл к стене, прислонившись к ней спиной. Я сделала шаг вперёд:

— Давай влепи. Только мне-то за что, Бесов? Подойди лучше к зеркалу и посмотри в него хорошенько. Там увидишь того, кто на самом деле заслуживает пощёчин.

— Успокойся, Снежана. Поиграли, и хватит.

— Поиграли? Для тебя это было игрой?..

Бесов потянулся за ещё одной сигаретой, зажал её между губами и начал чиркать зажигалкой. Огонёк никак не хотел загораться.

— Блядь, ещё и это.

Бесов раздражённо выкинул сигарету и усмехнулся.

— Допустим, не игра. Допустим, зацепила ты меня и по носу щёлкнула, а потом отбивалась от меня, как от чумного. Думаешь, это не заводит? Заводит, ещё как.

Бесов медленно обвёл меня взглядом:

— Ты же, блядь, мне в мысли впилась как репейник, который из волос не вытащить так просто. Только если пожертвовать несколькими прядями. У меня на самом деле вот тут, — он постучал себя пальцем по голове, — как замкнуло. Бредил наяву. Казалось, что дышать даже невозможно вдали от тебя. Это ловушка, в которую я сам себя загнал и не хотел выбираться. Поначалу да, ломало. Места себе не находил и переживал. Думал, сдохну. А потом… Знаешь, ничего. Ничего смертельного, как оказалось. Пока Земянский мне в уши пел, я думал, что всё это хуйня на постном масле. Абсолютная бессмыслица… Без Снежаны? Да ты что, совсем головой ёбнулся? А потом вот это…

— Песочек, пальмы, океан?

— Да, именно так. Земянский меня ни к чему не принуждал, не заставлял, не держал дула у виска или… Не знаю даже, какие ещё ужасы ты могла себе вообразить. Он просто сказал: давай проверим, насколько тебе всё это на самом деле нужно?.. Простой спор. Даже не спор, а проверка самого себя.

— И ты, конечно же, согласился?

— Да, недолго думая, кинулся на амбразуру. Убеждённый в том, что наваждение не сойдёт, что это не наваждение вовсе.

Бесов замолчал, потом продолжил:

— Первое время окружающие пейзажи раздражали, потом злость начала уменьшаться… А вместе с ней и всё остальное. Как воздух из спущенного шарика.

Я рассмеялась. Что-то щекотало кожу лица. Я дотронулась до щеки, поняв, что плачу, стоя перед Бесовым, рассказывающим будничным тоном, как легко и просто он «излечился». Как ласковые бирюзовые волны очистили его. Как они выпили из него мои следы.

Бесов замолчал и полез во внутренний карман пиджака, достав из него белый платок с мелкой голубой клеткой по самому краю, потянулся к моему лицу. Я шарахнулась в сторону.

— Не дотрагивайся до меня, Бесов. Ты красиво рассказываешь, но как это относится к тому, что ты сейчас работаешь на Земянского?..

Бесов разжал мои пальцы, стиснутые в кулак, насильно всовывая платок.

— А вот это ты уже у своего папаши спроси, Снежана Булатовна. Я не горел желанием вникать во всё это, — Бесов мотнул головой, показывая на себя, — но пришлось. Тебе не понять.

— Нет уж, договаривай. Давай поставим все точки над i. Я хочу знать твою цену.

Прекрати! — рыкнул Бесов, — знаешь, по какой простой причине тебе будет недоступно понимание происходящего, Снежана? Да потому что ты же, блядь, белоручка. Ты ни одного дня не работала, ты на всём готовом, как та, сука, принцесса на горошине. Ты знаешь, что означает нести ответственность?.. Не только за свою шкуру, но за кого-то ещё. И не одного. Ты хоть что-то создала сама, а? Нет. А я въёбывал с шестнадцати лет. Всё, что у меня было, заработал и достиг сам. И когда ты вдруг узнаёшь, что твой мебельный склад внезапно сгорел дотла… Дотла, сука, ни одной щепки не осталось. Ну так получилось, просто совпало… Вот когда ты понимаешь, что на тебе, блядь, куча долгов, неисполненных договоров и возможных семейных неурядиц… Вот тогда ты понимаешь, что кочевряжиться уже нельзя. А надо разгребать дерьмо. Любым доступным способом. Так что это лишь компенсация причинённого вреда Тахировым. Земянский подсуетился… Надо же как-то исправить то, что произошло. Вот и всё, Снежинка.

Ласковое прозвище прозвучало издевательски нежно по сравнению с остальными его словами. Будто на самом деле влепил даже не звонкую пощёчину, но сильную оплеуху. Только звенит в голове, а внутри расползается пустота, пожирая всё.

— Заткнись, Бесов. И не смей никогда называть меня так. Вообще, лучше держись от меня подальше. Ты мне противен. В какую бы обёртку ты ни завернул свою правду, факты остаются прежними.

Я покрепче сжала клатч в руках и вернулась в ресторан. Пришлось. Теперь мне некуда бежать. Абсолютно. Никогда не думала, что моя жизнь превратится в подобный абсурд. А потом… на моём пути легло препятствие в виде Бесова Романа. Как будто внезапно попавший под ноги камушек, о который спотыкаешься и летишь лицом на асфальт. Больно и обречённо. Только сейчас понимаю: выхода из лабиринта не было. Я приняла ложное ответвление за путь к свободе. И стоило мне шагнуть в том направлении, как за моей спиной замуровали последнее отверстие, через которое пробивались лучи света.