Глава двадцать пятая

Джеральдина встретила меня недовольно.

– Вода остынет, ваша милость, тут видите какая система, не нагреть: как налилось, так налилось. А вы, не приведи Ясные, заболеете, вот тогда милорд меня прикажет высечь.

– Он когда-нибудь кого-нибудь приказывал высечь?

Джеральдина замялась, разворачивая полотенца и делая вид, что она не выдумывает ответ на мой вопрос, а занята так, что не может отвлечься и на секунду.

– Господа всегда секут слуг, ваша милость. А как еще нам ум вбивать, мы же люди простые. А как высекут, так и поумнел.

– Так приказывал или нет?

– Я не знаю, миледи, но я же в дом только пришла.

Она помогла мне раздеться, и отчего-то в ее движениях чувствовалось нетерпение. Я подумала, что она просто устала, у нее тоже была беспокойная ночь, возможно, бессонная, но, несомненно, страшная.

– Можешь отдохнуть, если хочешь, – предложила я.

– Его милость приказал быть рядом с вами, – проворчала Джеральдина. – Ох, тут на платье воском капнуло, позвольте, я почищу его.

– Ты можешь поспать со мной в комнате, – тоном, не допускающим возражений, заявила я. И если бы кто спросил, что мной двигало, откуда родилось такое упрямство, я не ответила бы сама. – Пока милорд не придет, потом встанешь и уйдешь.

– Только платье ваше почищу, ваша милость, и сразу приду.

Вода в ванне была приятно горячей, и меня понемногу разморило. Я слышала словно сквозь сон, как кто-то ходил по спальне, и нежилась, лениво полоская мочалку в воде и пробуя разные ароматные мыла. Сколько их было, не передать, – и внезапно меня осенило, что их положили специально, ведь их не было здесь еще с утра и не было в моей ванной. Мой муж так распорядился или…

Я выскочила из ванны так быстро, что вода расплескалась по полу. Я попыталась судорожно замотаться в полотенце, которое оказалось слишком маленьким, и, негодуя, схватила и встряхнула простыню. Мой муж в любой момент может войти сюда и увидеть меня в чем мать родила!

Пугало меня это или…

Были слова, которые я мысленно боялась произнести в том самом, запретном смысле. Они оставались даже сейчас, когда, казалось бы, я уничтожила все условности. «Приятно возбуждена» в предвкушении праздника, но не в ожидании мужа, не так ли?

Были вещи, которые я не осмеливалась проделывать, в отличие от моих сестер. Я знала об их непристойностях и молчала перед священником, ощущая жгучий, убивающий стыд, и готова была пасть во Тьму, но не признаться в ужасных мыслях – и тем более в намерениях. Нам всем снились позорные сны, но сестры делились ими друг с другом, я же краснела и убегала. Всему был предел, моей смелости перед ликами Ясных – тоже.

Наверное, часть моей жизни прошла, пока я пряталась под одеялом.

Я осторожно выглянула в спальню. Никого, Джеральдины тоже не было. Я нахмурилась, но решила, что пятно потребовало больших усилий и ей пришлось пойти за утюгом. Зато на столе стояло молоко, и я сделала пару глотков…

И тут же выплюнула обратно.

Я понимала, что рецепт у каждого свой, что Алоиз мог добавить туда что-то мне незнакомое. Я осторожно понюхала молоко, и в нем явно присутствовал странный запах. Как будто какая-то трава, которой в нем совершенно не место.

Алоиз хотел меня отравить?

Я села на кровать, как была, завернутая в простыню, и задумалась. Теперь, когда опасность сделалась явной, я в умозаключениях забрела в тупик. Алоиз усыпил мою бдительность предложением приготовить гуся на праздник, а потом добавил яд в молоко? Но он должен был понимать, что кандидатов на плаху не так уж и много. И Джаспер видел, что я приходила, и кто-то еще мог заметить, как я захожу на кухню.

Я быстро вытащила из шкафа самое простое и теплое платье – все же тело было распарено, я и в самом деле не хотела простыть, – кое-как натянула его и, взяв стакан, отправилась выяснять. В коридоре не было никого, на кухне мыли посуду Джаспер и Томас, и Алоиз, чему-то очень обрадованный, читал потрепанную поварскую книгу.

– Ваша милость, мясо оттаяло, – только и сказал он, а потом широко раскрытыми глазами уставился на стакан в моей руке. Все, что я поняла – он не удивился моему появлению, но заподозрил неладное потому, что я пришла и принесла молоко обратно. – Что-то с молоком, миледи?

– Отпей, – велела я, поставив стакан перед Алоизом.

– Что-то не так? – забеспокоился он. – Ваша милость, я сам его принес. Мальчишки даже не прикасались, паршивцы.

– Что ты туда добавил?

– Молоко, яичный желток, сахар, корицу, – перечислял Алоиз. – Это то, что излишками только портить, ваша милость, но если вы знаете иной рецепт…

– Чем оно пахнет?

Томас и Джаспер бросили недомытую посуду, подошли к нам, и лица у них были взволнованные. Алоиз насупился, взял стакан, понюхал, нахмурился еще больше.

– Как отвар какой-то, миледи, – наконец сказал он. – Это кому же в голову пришло?.. – Он осекся, пожал плечами, поставил стакан обратно. – Эти два паскудника на кухне были…

– Можно? – спросил Джаспер и, не дожидаясь позволения, протянул руку к бокалу. Он тоже не стал пить, понюхал, вопросительно посмотрел на Алоиза, и тот кивком разрешил ему говорить. – Это… трава такая, не помню, как она называется, матушка моя ее часто пила. Но если у ее милости сон плохой, то лучше другое…

– У меня хороший сон, – перебила я. – Так это снотворное?

– Да. – Джаспер говорил как бы не со мной – с Алоизом – и продолжал смотреть на него. Что-то было неладно настолько, что он предпочел найти союзника в человеке, который не ставил его ни во что. – Сильное. Матушка долго болела.

Алоиз поднялся и хлопнул рукой по столу с такой силой, что злосчастный стакан подпрыгнул, и разразился длинной и яростной тирадой на незнакомом языке. Некоторые слова Джаспер и Томас, скорее всего, понимали отменно, потому что их значение заставило обоих поварят покраснеть.

– Пусть его этот стакан, – и Алоиз опять перешел на родной язык, лающий и суровый, но на этот раз ненадолго, – а я посмотрю, кто посмел испортить мое блюдо и еще причинить неудобства ее милости. Да чтобы моя стряпня кому аппетит портила! Джаспер, возьми молоко, подогрей и сделай ее милости новую порцию, да смотри у меня, чтобы не подгорело, а то взгрею!

Оглушительно топая, что у него, должно быть, выражало крайнюю степень гнева, он вышел из кухни вместе со стаканом, а я села на присмотренный ранее стульчик, скинув с него полотенце на пол.

– Кто это мог сделать, ваша милость? – испуганно спросил Томас. – Вы такая милая!..

– Думай, что говоришь, – непритворно возмутился Джаспер и отвесил ему подзатыльник. – Простите его, миледи, он еще мал и совсем неразумен.

Неразумен, подумала я и усмехнулась, и мне показалось, что Томас прекрасно понял, к чему была эта усмешка. Еще бы, ведь я имела случай убедиться своими глазами, насколько он простодушен и неразумен. Джаспер, я была уверена, это тоже отлично знал и решил поучить товарища манерам…

Но если не Алоиз добавил мне снотворное в молоко и не кто-то из поварят, то кто? И зачем? Кому нужно, чтобы я спала крепким сном? Моему мужу?

Еще пару дней назад я не затруднилась бы ни на мгновение с ответом. И согласилась бы, что так даже лучше. Но сейчас, когда лорд Вейтворт целовал меня, держал меня на руках, за что-то просил прощения? Я ведь сказала, что заранее прощаю его за все!

– Подождите меня, я скоро вернусь, и будем готовить, – пообещала я, твердо зная, что мне не до котлет.

Я метнулась в коридорчик, в который выходили двери каморок слуг. Летисия пользовалась особой привилегией, ее комната находилась в другом крыле, а сюда она меня и не водила… Вот комната Томаса и, наверное, Джаспера, они должны жить вместе, здесь лежит Филипп… Я хотела зайти, но из-за закрытой двери не доносилось ни звука, значит, он спал, и ни к чему было его тревожить. И незачем, напомнила себе я. Где-то здесь должны были поселить Джеральдину.

В коридоре было совсем темно, и свет, возникший на стене в нескольких шагах от меня, заставил меня шарахнуться в сторону. Но это оказался всего лишь Маркус, зажигающий свечи. И он был глух, а может, нет, спрашивать его, где комната Джеральдины, я не стала, и объяснять свое появление также не была намерена. Я хозяйка в этом доме и хожу где хочу.

Из-под одной из дверей пробивалась полоска света. Я задержалась и обернулась на Маркуса, но он шел, не обращая на меня никакого внимания, и зажигал свечи на стенах. Мне показалось, он даже меня не увидел.

Войти или повременить? Почему Джеральдина занимается моим платьем в своей комнате? Есть большая прачечная недалеко от кухни, Летисия показывала мне ее, там есть утюги и доски.

Я распахнула дверь и замерла на пороге, хотя ничего особенного не увидела.

Мы тоже таскали платья мачехи, когда та была в отъезде, и примеряли их, воображая себя богатыми светскими дамами. Что говорить, тем, кто плохо знал нашу семью, а таковых было довольно, отец умел пускать пыль в глаза. Может, благодаря этому умению он выдавал замуж всех дочерей, а еще потому, что свахи получали немалый барыш за то, что искали нам женихов и проводили сговоры…

– Кто тебе позволил? – спросила я. – Ты для этого взяла мое платье?

Оно ей шло, возможно, больше, чем мне. Девушка без манер, без воспитания, с грубыми руками, резким голосом – когда не пела, но надо же уметь и говорить, – и как же много новых чувств я обрела за короткое время.

Зависть? Ревность? Как назвать то, что стиснуло горло, я не знала, но оно не давало дышать. Гнев? Я с трудом удержалась, чтобы не дать Джеральдине пощечину.

Привычное развлечение для прислуги. Горничные в доме отца, я не сомневалась, точно так же мерили наши с сестрами платья. Джеральдина смотрела в пол, но я не думала, что она боится взглянуть мне в лицо.

– Ты много себе позволяешь, я велю тебя высечь.

Мне почудилось или по ее губам скользнула улыбка?

– Что ты подмешала мне в молоко, дрянь?

Снова ни слова в ответ. Я ведь не говорила ей, что мне принесут молоко, значит, она решилась спонтанно. Из-за того, что я предложила ей спать в моей комнате? Мелкая месть за что-то? И как бы она выкручивалась, если бы я ничего не пила? Она хотела приготовить отвары, стало быть, снотворное подлила не она?

Ее комната, точнее, та, которую она занимала, была небольшой и абсолютно безликой. Такими бывают номера в постоялых дворах, где жильцы меняются ежедневно, где расторопная горничная протирает полы, меняет белье и смахивает пыль каждое утро. Заправленная узкая кровать, окно с короткой занавеской, и за ним уже смеркается, стул, убогий столик прижат к стене, лики Ясных, и…

– Это ты зачем взяла?

Я схватила свою доху, которую только что заметила. Как бы я ни изничтожала в себе несчастную леди Кэтрин, как бы ни отрекалась от нее, оставалось достоинство, последние крохи. Кричать на прислугу, как какая-нибудь мещанка, краснеть от собственных воплей, терять лицо недопустимо даже для нетитулованной дамы. Есть то, что я могу скрыть от всех, как те мои мысли о лорде Вейтворте, есть то, что я увижу в собственном отражении и простить себе уже не смогу.

Обыскивать комнату в поисках украшений, которые Джеральдина наверняка взяла из моей шкатулки, я тоже не собиралась. Сообщить полицейским? Бесспорно.

– Юфимия, – все равно голос мой дрожал от прорывающейся наружу злости, – тоже что-то украла и сбежала? Я потребую, чтобы твою комнату обыскали! Дрянь!

Если бы Джеральдина набросилась на меня, я бы сдалась. Она была крепче, сильнее, выносливее, – разве можно сравнивать крестьянскую девку и леди, пусть эта леди мыла полы и посуду и штопала собственные чулки. Но она стояла, по-прежнему глядя в пол, и, конечно, сознавала, что мои угрозы осуществятся. Она потеряет место в этом доме, но после того, как она подсыпала мне какую-то усыпляющую гадость, я не то что возражать – я настаивать буду на том, чтобы лорд Вейтворт выкинул ее за ворота.

На комнатах, в которых постоянно не жили, ставили задвижки – всегда – со стороны коридора. Еще одна защита от тех, кто проникает в чужие дома, на этот раз через окна. Я захлопнула за собой дверь и быстро, пока Джеральдина не успела опомниться, пропихнула задвижку в пазы. Меня знобило, не знаю, крылась ли причина в том, что я была после ванны, а крыло для прислуги отапливалось много хуже, чем господское, или в том, что я испытала за эти дни не только страх, отчаяние и вожделение, но еще и гнев. Мерзкое ощущение.

– Дрянь, – прошептала я, заворачиваясь в доху, и почти побежала по коридору. Мой муж непременно должен об этом узнать.

– Милорд ждет.

Я первый раз услышала голос старого слуги. Глухой и гулкий, он говорил как будто в пустое дупло.

– Чего стоишь, глупая девка, беги в карету, живо!

Я сказала себе, что если позволю о чем-нибудь думать, то мысли парализуют меня на месте. Их слишком много, их не должно столько быть, ни один человек не в состоянии вынести этот ужас. Милорд, мой муж, ждет служанку в карете? Здесь все еще темно, Маркус стар, он перепутал нас – или так и не понял, что я была в крыле для прислуги. И моя доха – быть может, он знал, что ее взяла эта мерзавка.

«Мой муж ее ждет?»

Пока Джеральдина не сообразила, что я заперла ее… Уже сообразила, я услышала сильный удар и понадеялась, что Маркус в самом деле глухой. Накинув на голову капюшон, который я ненавидела, почти потеряв возможность оглядываться по сторонам, я кое-как выбежала из дома и подбежала к карете, и кто-то – проклятый капюшон! – услужливо открыл мне дверь.

Я держала голову низко и видела только сапоги лорда Вейтворта. Я думала, что это его сапоги, ведь взглянуть ему в лицо значило себя тут же выдать. Карета тронулась, я отвернулась к окну, а когда мы проезжали в ворота, я увидела, как на крыльцо выскочил Маркус, размахивая руками, за ним – Джеральдина, она побежала за экипажем, споткнулась, упала, запутавшись в длинной юбке, и я лишь подумала мстительно – платья в пол, одежду истинных леди, надо уметь носить, двуличная дрянь.