Глава двадцать шестая

Карета стояла на полозьях, как санки. Мне доводилось ездить в такой лишь однажды, когда я была маленькой девочкой, и сейчас мне безумно хотелось откинуться на спинку сиденья, сорвать с себя капюшон, забыть обо всем на свете и насладиться ровным бегом экипажа по снегу. Кем бы ни был каретный мастер, которого привел Филипп, свое дело он знал. А меня тянуло сбежать ненадолго. Перестать притворяться, вдохнуть полной грудью и попросить, чтобы Виктор – лорд Вейтворт, мой муж – просто взял меня за руку.

Лорд Вейтворт не заметил суматохи. Никто не пытался остановить нас, и я задумалась почему. Крики слуг ничего не значат? Кроме нас и того, кто открыл ворота, в усадьбе – во дворе – никого больше нет? Этого быть не могло.

Снегу наметало достаточно, и лошадям бежать было и легче, и сложнее одновременно. Подковы их не скользили по льду, но пробиваться по занесенному тракту непросто, и скорость наша была невелика. Я все еще не поднимала головы, но была уверена – мой муж напряжен и взволнован. Это чувствовалось по тому, как сильно он стиснул руки. Единственное, что я видела – его крепко сжатые кулаки, так, что костяшки пальцев побелели.

Невозможно, подумала я, чтобы его так тревожило бегство с прислугой, переодетой в платье жены. Даже с замужней крестьянкой – кого удивишь, никто не сочтет это предосудительным. Джеральдине многие односельчанки позавидуют, а для господина развлечение такого рода в порядке вещей. Надоела жена, или находится в тяжести, или в отъезде, или больна, или сварлива. Я помнила реакцию мачехи, если вдруг из кабинета отца выскакивала потрепанная раскрасневшаяся горничная, поправляя одежду. Только невеселый смешок – мол, какая проблема. Блюли нас, молодых леди, могли ударить по рукам или заставить надеть неудобные ночные рубашки, в которых ни повернуться, ни лечь толком, но к чему это все? Чтобы потом, когда мы расстанемся с целомудрием, мы вот так же невесело хмыкали при виде того, как прислуга покидает комнаты наших мужей, пряча в карман дешевую безделушку?

У меня чесались руки откинуть капюшон и доказать лорду Вейтворту, как он неправ, но я медлила. Именно медлила, выжидала подходящий момент. Он должен был обозначить свои намерения. Дорога долгая, а в селе – если они, конечно, направлялись в село, – муж Джеральдины, и не то чтобы он был помехой, но я не знала взгляды самих крестьян. Мужчин, разумеется, – отчего-то казалось, что они принимают измены жен с обреченной покорностью. Есть ли воля самих крестьянок в подобном, и всех ли, могут ли они воспротивиться?

Я вспомнила лицо Джеральдины. Она стояла в моей одежде, упрямо таращась в пол и не отвечая на мои нападки. Может, она считала, что все обвинения, которые я бросила ей в лицо, ничтожны по сравнению с тем, что ей уготовано, или хотела, чтобы я догадалась об этом и пресекла грозящий ей позор? Полагала ли она это позором, раз Маркус напомнил ей, что мой муж ее ждет?

Старый сводник! Мои руки непроизвольно сжались в кулаки так же, как у моего мужа, и я рассеянно переводила взор со своих коленей на его. Да за браконьерами ли гонялся мой муж? Бывший военный, из тех блестящих мужчин, о которых светские дамы украдкой вздыхали и от которых держали подальше своих дочерей.

Лорд Вейтворт убрал руки, отвернулся и принялся что-то искать. Что, я из-за капюшона не видела, но потом он бросил на сиденье рядом со мной какой-то предмет. Я повернулась и протянула руку, но взять не решалась.

– Заряжен, – коротко бросил лорд Вейтворт. Карета замедлила бег.

Что? Нет. Я замотала головой, и вышло это, наверное, для моего мужа внезапно.

– Ты сказала, что умеешь стрелять.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть. Лорд Вейтворт подергал за шнурок, карета остановилась, я увидела, как мой муж быстро вышел, захлопнул дверь, и мы тронулись.

Я оказалась одна посреди леса, если не считать таинственного возницы, в карете, которая неслась неизвестно куда. Или, если быть точной, она ехала довольно медленно, но разве это что-то меняло? У меня был заряженный пистолет, значит, лорд Вейтворт ждал нападения. На что – на карету? Или на леди Вейтворт, вместо которой, как он полагал, была умеющая постоять за себя крестьянка?

Когда мой муж отправлял меня в храм, мы ехали намного быстрее. Что изменилось теперь, кроме того, что прошел снегопад, на экипаже были полозья, мы не везли ценные вещи, со мной не было Летисии, а на козлах сидел не Филипп?

И правильные ли это вопросы, или верный все же – кто в карете, я или не я?

Я откинула наконец капюшон и выглянула в окно. Ясная ночь, облака еще стояли в небе, подсвеченные светом луны, мертвенным и холодным, но они расползались, как тающий снег от костра. Я смотрела как завороженная на белый диск. Он манил, притягивал, звал… Давал мне ответы.

«Завтра уймется. Завтра срок». Что уймется, чему срок? Метель. И срок – срок сбора податей. Лорд Вейтворт сказал – послезавтра, но это было вчера. Значит…

«Не уймется, ваша милость, на небо-то гляньте…»

Я глядела на чистое небо и прекрасно различала россыпи звезд там, где их не затмевал свет луны. Так почему не уймется? Что не уймется – вьюга? Ее не было, когда привезли Филиппа, но я ведь слышала далеко не все. Филипп мог иметь в виду, что метель будет ночью и проехать станет невозможно, или что непогода разгуляется утром, может быть, днем, но помешает добраться до места. Мой муж возразил ему, и тогда Филипп посоветовал посмотреть на небо.

Соврал, бредил от раны или все еще впереди? Я не знала, как охотники предсказывают погоду, я не поклялась бы, что все это ложь, но луна за окном намекала, что есть истина. Если только сейчас и здесь не налетят тучи, не завоет ветер, не завьюжит нас в этом проклятом Тьмой лесу и чудовища из мрака не явятся наконец по наши души. И тихо-тихо, неслышно, как зверь по снегу, подберется ко мне холодная кровавая смерть.

Я взяла пистолет и положила его на колени. Мне никогда не приходилось стрелять, но я знала, как это делать. Охота – развлечение лордов, долг леди – быть с мужем всегда и везде. Мне никто не давал в руки оружия, но старик-полковник, хороший знакомый отца, неоднократно рассказывал нам, как обращаться с дамскими ружьями. Я сомневалась, что полковник хоть раз в жизни стрелял в зверей, слишком добр он был для такого варварства, но знала точно – людей он не щадил.

В чем я не сомневалась, так это в том, что я не Джеральдина. И я не смогу выстрелить ни в человека, ни в зверя.

Я снова выглянула в окно, убедиться, что все еще ясно. Яснее некуда, и где-то за деревьями, голыми, уставшими от тяжелого снега, мне показалось, что что-то мелькнуло. Или кто-то. Тихо, тихо, незаметно, птица или зверь, потревоженный нами.

Зверь здесь пуганый. Да, браконьеры тому виной, но что-то не так.

Это что-то не давало покоя – не наша медленная езда, будто мы ждали кого-то, но и это тоже. Быстро сбросив пистолет на сиденье, я принялась осматривать карету. Пусто, пусто, нигде ничего нет, но если это засада, то на кого? На браконьеров, тогда зачем Джеральдина переоделась в мое платье и притворялась, что она – это я? Как нелепо, крестьяне ее все равно узнают, где уверенность, что они не прикончат и леди Вейтворт, если она убьет одного из них?

Картина, лежащая передо мной, была почти сложена, но я перепутала детали местами. Там, где должен стоять древний замок, раскинулось море, лисы бежали по небу, охотник сидел в башне, а принцесса повергала дракона. Все вышло абсолютно не так.

Почему Филипп не сказал моему мужу, что начнется пурга, когда мы отправились в село в первый раз? Почему он соврал сейчас? Чего он добивался?

Я упала на колени и с трудом подняла тяжелое сиденье. Почему я не спросила лорда Вейтворта, что он задумал? И тут же ответила себе – потому, что ему пришлось бы все отменить и возвращаться. Потому что я была вместо себя, а не крестьянка, которой все было нипочем.

Держать сиденье на весу было тяжело, но я увидела то, что хотела, и опустила его обратно. Мешки, набитые чем-то, и это что-то – или золотой песок, или… или просто песок. Где-то, может, позади кареты, сундук с мехами, и не один, под моим сиденьем, наверное, деньги. Я еду в карете, которая везет сокровище. И браконьеры… Но они не разбойники? Что я знаю о них? Ничего.

Я запуталась. Мне стало жутко. Я опять выглянула в окно – мы проезжали, кажется, там, где остановилась карета в ту ночь, когда все началось, но я легко могла ошибиться. Мы очень медленно едем, крадемся, со стороны это выглядит естественно – или же нет, и только этим тогда можно объяснить, что еще ничего не произошло.

Что?

Еще есть Летисия. Все дело в ней? Это она преследует нас сейчас, это ей нужно дать возможность напасть, это ее должна убить Джеральдина, смогу ли это сделать я? Не смогу. Почему мой муж оказался в карете, зачем он покинул ее в самом начале пути, едва мы отъехали от усадьбы, бросил меня одну, кого он хотел запутать? Сколько вопросов, и мне никогда не найти ответ.

Кто ходил по комнатам, кто капал кровью? Эти пятна заставили моего мужа отправить меня в село. Ему стало страшно, но почему? Он ночевал со мной в комнате. Он уходил выслеживать браконьеров.

Пятна оставил тот, кто мог войти в дом, контролируя себя, тот, кто искал причинившего ему боль.

Пятна мог оставить тот, кто умеет ходить бесшумно.

Никто не сказал мне, что это разные люди. Это мог быть один человек.

И был один, несомненно, и я безжалостно перемешала детальки картины, быстро складывая их снова.

«Спросите меня, я скажу, на месте его милости держал бы я этого Филиппа подальше от дома».

Алоиз недоговорил.

«От того, кто шастает по лесу как по дому, всего можно ждать».

Или по дому как по лесу. Он мог это иметь в виду. Алоиз не стал пугать меня, но счел нужным предупредить. Или рассчитывал, что я передам его слова мужу и тот услышит меня, раз не слышит других. У леди больше прав, чем у слуг, хотя бы в том, что она может…

Может…

Стать леди-рыцарем?

Ясные, чего они хотят от меня? – взмолилась я.

«Ходит бесшумно, ветка не треснет, половица не скрипнет».

«Половица не скрипнет…»

Кто открыл мою дверь?..