Глава 16

Сердце проваливается куда-то в пятки, а по спине проходит мерзкий холод. Догадки всплывают одна впереди другой. Одна другой страшнее… Где мой Илюшка? Что с ним? Неужели Андрей выполнил обещание и забрал у меня сына? Нет, он бы не смог… Не смог… Или я думаю о нём лучше, чем он есть на самом деле?

— Эй, ты чего, Тихонова? — спрашивает медсестра, заметив моё выражение лица. — Сейчас узнаем, что там произошло! Ты только в обморок не падай, ладно?

— Я никуда не пойду до тех пор, пока не узнаю, где мой ребёнок!

— Не волнуйся, милая. Обещаю, что все узнаю.

Она берёт меня под руку и осторожно разворачивает в обратную сторону. От неё пахнет лекарствами и мятой и несмотря на то, что мне хочется визжать во весь голос, я терпеливо следую за ней.

Живот ноет, когда я опускаюсь на жёсткий больничный матрас, но физическая боль от полостной операции не имеет ничего общего с тем, что творится у меня в душе.

Перед уходом медсестра словно заведенная повторяет фразу о том, что она скоро вернётся, как только узнает, где находится мой сын.

«Я сильная, я не буду плакать…», — говорю себе, глотая слёзы, когда остаюсь одна в палате.

Уверена, что произошла чудовищная ошибка и вскоре её исправят. Я увижу Илюшку, приложу к груди, прикоснусь к теплой бархатной коже и вдохну родной младенческий запах. Словно в довесок ко всему в соседней палате начинает плакать ребёнок. Я закрываю уши ладонями и пытаюсь сконцентрироваться на происходящем, чтобы увидеть какую-то логику.

Всем мамам приносят детей на кормление, а мне не принесли. Что-то с Илюшкой? Последствия гипоксии? Проблемы с сердцем? Поэтому его нет в отделении, где лежат здоровые дети?

Дверь в палату открывается, и я резко дёргаюсь, выныривая из собственных мыслей. На пороге показывается лечащий врач, который принимал у меня роды.

— Нина, извини, что задержалась с обходом, — разводит руки в стороны. — У нас такой переполох в больнице — проверка из министерства приехала.

Я не дышу. Жадно ловлю каждое слово.

Скажи. Просто скажи, чёрт возьми, где мой ребёнок.

— Твой муж поднял всех на ноги.

— Он не мой муж.

Она кривится будто это не имеет никакого значения.

— Хорошо, отец ребёнка, — согласно кивает. — Ваш мальчик родился с весом три килограмма и сто граммов, ростом пятьдесят сантиметров.

В моей памяти мгновенно отбиваются эти цифры. Теперь я никогда их не забуду.

— Мы наблюдали за ребёнком и сделали всё согласно плану: электрокардиограмму, рентгенографию грудной клетки и эхокардиографию. Увы, дефект за время беременности значительно увеличился в размерах, и мы сочли необходимым выполнить операцию, не дожидаясь серьезных последствий. Чем раньше дефект будет устранен, тем больше вероятность полного восстановления морфологии сердца и легких и ниже вероятность осложнений.

— Моему сыну сделали операцию? — спрашиваю сдавленным голосом.

В висках начинает болезненно пульсировать. Как же так? Я надеялась, что мы сумеем справиться с патологией без хирургического вмешательства.

— Да, Нина. Ты же подписывала согласие перед кесаревым сечением. Но ты не волнуйся, всё прошло успешно! Мы использовали щадящий метод — эндоваскулярный. Благодаря этому методу пороки сердца исправляются без разреза грудной клетки. Для доступа используются сосуды бедра. После пункции сосуда в отверстие вводятся миниатюрные инструменты, с помощью которых и проводятся вмешательства.

— Что сейчас с Илюшей?

— Он в соседнем помещении детской кардиологии. Находится в реанимации под искусственной вентиляцией легких, но это обычная практика абсолютно для всех детей, которые пережили подобную операцию.

— Боже…

Я до последнего верила, что буду лежать в родзале счастливая с малышом на руках и прикладывать его к груди. Мне хотелось, чтобы сын знал — я всегда буду рядом с самого начала появления в этом мире. И его отец тоже будет рядом.

— Когда операция проходит на ещё здоровой сердечной мышце, ребёнок из инвалида превращается в абсолютно здорового человека, — успокаивает меня врач. — Чуть позже к тебе зайдет кардиолог и расскажет детали операции. Так же о послеоперационном периоде. Какое-то время будут проблемы с грудным вскармливанием, поэтому попроси отца ребёнка привезти молокоотсос, чтобы иметь возможность передавать в отделение жизненно важное грудное молоко.

Дальше доктор просит лечь меня на спину и ощупывает живот. Несмотря на неприятные ощущения выражение моего лица остается каменным. Я сильная, я больше не буду плакать и нервничать. Мне нужно сохранить ценное грудное вскармливание, чтобы предоставить его Илюшке.

Через полчаса в палату забегает всполошенная медсестра и приносит недостающие вещи, которые я оставила в родзале: сменную одежду, гигиеническую косметику и телефон. На нем с десяток пропущенных звонков от Андрея и столько же от мамы.

Маме я решаю пока не звонить, а Муратов снимает трубку сразу же.

— Как ты?

— Всё хорошо, — закатываю глаза к потолку и часто моргаю, чтобы предотвратить очередной поток слёз. — Как наш сын?

— В реанимации. Я только что вышел оттуда.

— Ты видел его?

— И не только, — усмехается Андрей и на душе становится чуточку теплее. — Он такой крошечный… Не помню, чтобы Лера была такой миниатюрной.

Сердце болезненно сжимается и кровоточит. Невозможно оставаться равнодушной после его слов. Я боялась, что Андрей не сможет полюбить сына так сильно, как любил дочь, но… как же сильно я ошибалась!

— Ребёнка положили мне на грудь, как только он родился. Сказали, что для него появление на свет — это большой стресс. И чтобы свести к минимуму его последствия, в роддоме в последние годы введено такое новшество, как так называемая «тепловая цепочка».

— Я читала об этом, — произношу с улыбкой представляя эту картину. Андрей держит на руках нашего крошечного новорождённого сына.

— Один я такой дремучий?

— Ты не дремучий, — тихо отзываюсь.

Андрей замолкает, но лишь на секунду. На заднем фоне слышится как он заводит двигатель.

— Я первым заметил, что с Ильей что-то не так, — продолжает чуть позже.

Илья… Он сказал Илья… Внутри всё трепещет, потому что Андрею понравилось то имя, которое я выбрала.

Между нами всё настолько шатко, что при разговоре с ним я не двигаюсь. И как мне могло прийти в голову, что Муратов забрал малыша сразу же после родов? В тот день, когда я пришла к нему за помощью он злился. Я не сказала ему о беременности, переехала в другой город и, если бы не серьезные обстоятельства, боюсь, что о сыне он бы никогда не узнал. От осознания этого факта ему хотелось уколоть меня тем же. Имел право, наверное.

— Кожные покровы стали синюшными, а дыхание неровным, и я приказал срочно обследовать сына. Позвонил кое-каким знакомым, всполошил медлительный персонал. Злился пиздец. Лучший перинатальный центр называется!

— Спасибо тебе, — произношу почти шепотом, но от души. — Как думаешь с Илюшей всё будет хорошо?

— По-другому быть не может, Нина. Всё самое страшное позади.

Я думаю о том же, но будущее по-прежнему остается для меня беспросветным и тёмным.