Глава 15

— Как ты? — спрашивает Андрей, разгоняя автомобиль.

Тело ломит от боли, но для него я выдавливаю мучительную улыбку и отвечаю, что терпимо. Знаю, все женщины проходят через это и я не первая кому больно. Тем более, знаю, что моему Илюше на пути в новый мир не проще.

Время рядом с Муратовым идёт значительно быстрее. Я вижу впереди московские высотки, которые горят яркими огнями и успокаиваюсь. Ещё немного и мы окажемся в одном из лучших перинатальных центров с кардиологическим уклоном. О себе в этот момент я думаю меньше всего на свете. Переживу. Справлюсь. Лишь бы малыш родился здоровым.

В приемном покое встречает дежурная бригада врачей. Они укладывают меня на каталку, а я в панике оборачиваюсь назад. Андрей, Андрей… Где ты?

Он здесь. Стоит чуть поодаль и за мной наблюдает. Его поддержка ограничивается слабым кивком, но мне и этого достаточно, чтобы расслабиться. Андрей все решил. Здесь я в безопасности.

— Я буду поблизости, — слышу перед тем, как дверцы лифта закрываются.

Индивидуальный родильный зал очень светлый и просторный. Здесь есть кровать-трансформер, спортивная лестница и фитбол, который помогает облегчить боль. На одном из каналов Ютуба я видела, как правильно на нем сидеть и двигаться, чтобы ребёнок быстрее проходил по родовым путям.

— Мы практикуем свободное поведение в родах, — тепло произносит молодая женщина-доктор в очках и с собранными в пучок волосами. — Хотите рожать вертикально — рожайте. Хотите ходить — ходите, хотите ползать по полу — ползайте, если вам так нужно. Но мы должны иметь возможность периодически записывать КТГ, чтобы следить за состоянием ребенка.

Соглашаюсь лечь на бок и жду пока прикрепят датчик. Капли пота стекают по лицу, и я едва успеваю вытирать их полотенцем.

После кардиотокографии мне разрешают немного походить. Прикрыв глаза, держусь руками за лестницу и тихо молюсь. Так как умею. Так, как учил меня мой отец в далёком детстве. Стараясь думать только о хорошем, вспоминаю лето, дачу, деревню. Мне семь и после окончания первого класса отец арендует домик у реки. Мы с мамой счастливы — днём ходим в лес собирать ягоды и грибы, в обед купаемся и загораем на солнце, а вечером накрываем шикарный стол с шашлыками и урожаем с огорода.

Воспоминания рассеиваются словно дым, когда тело пронзает боль. Это всего лишь очередная схватка. Интервал сокращается до минимума, и я уже не различаю, когда мне немножко больно и когда накрывает полностью. Громкий вскрик расходится по родзалу и наверняка уносится за его пределы, потому что ко мне тут же заходит доктор и проверяет результаты КГТ.

— Будем ещё наблюдать, — сообщает она немного нахмурившись.

Мне не нравится выражение её лица. Оно такое, будто что-то идёт не так. Не по плану.

После ухода доктора я вновь остаюсь одна. Несколько раз ко мне заходит медсестра и рассказывает, что именно я должна делать, чтобы помочь сыну.

Сознание будто в тумане и кажется, что я себе не принадлежу. Когда меня вновь укладывают на кровать и привязывают к датчикам я обессиленно стону и теряю рассудок. Они требуют невероятного! Когда тебя ломает на части нужно лежать и не сметь двигаться. Использовав в мыслях весь свой матерный запас, сначала кусаю подушку, а затем беру себя в руки и глубоко дышу как учила меня медсестра.

Посмотреть результаты заходит доктор. Её образ плывёт у меня перед глазами и на вопрос о самочувствии я лишь кричу не в силах ответить что-то членораздельное.

— Нина, насколько больно по шкале от одного до десяти? — переспрашивает доктор, будто не понимая, что я не могу ответить.

Двери в родзал с грохотом открываются. Я несколько раз моргаю, пытаясь скинуть пелену перед глазами и только потом замечаю Андрея. На нём белоснежный медицинский халат, а ещё он злится. Мне не требуется слишком много усилий, чтобы разгадать его мимику. Кажется, что я знаю каждую его реакцию и могу дать ей объяснение. Сейчас у него крепко стиснуты челюсти, а пальцы сжаты в кулаки. А ещё он не меньше меня волнуется о сыне.

— Вы можете, мать вашу, сделать что-нибудь, чтобы облегчить страдания роженице? — его голос отчётливо звучит в моих барабанных перепонках.

Слабая улыбка трогает губы.

— Только что вызвали анестезиолога, но, вероятнее всего, придется проводить экстренное кесарево сечение.

— Что-то случилось? — спрашивает Андрей.

— Мы сделали оценку состояния плода по характеру сердцебиения. Боюсь можем говорить о кислородном голодании или гипоксии.

— И что вы медлите?!

Андрей знает, что такое терять ребёнка, поэтому сейчас он настроен решительно. Он землю грызть будет и крушить препятствия на своём пути, но сделает всё, чтобы с нашим сыном ничего не случилось. Я всецело доверяю Муратову в этом вопросе, поэтому не вставляю ни слова. Надо значит надо.

— Операционная уже готова. Ждём анестезиолога.

Седовласый мужчина задаёт вопросы: есть ли у меня проблемы со здоровьем? Какие лекарства принимаю? Была ли аллергия на пищу или медикаменты? Я отвечаю односложно и больше всего на свете мечтаю о том, чтобы наши с малышом муки закончились. Пусть искромсают меня на части, только бы скорее. Только бы успели и предотвратили кислородное голодание. Илюшка не должен страдать и мучиться.

Эпидуральную анестезию не предлагают, хотя я где-то читала, что её делают практически 80 % роженицам. Видимо я в этот процент не вхожу. Или у нас слишком мало на это времени.

Анестезиолог вставляет колкие шуточки, желает спокойной ночи и вводит необходимую дозу препарата внутривенно. Первые несколько секунд я ещё ворочаю языком и что-то отвечаю ему, а затем тело тяжелеет, язык прилипает к нёбу, а веки слипаются. Последнее, о чем я думаю, это о том, что Илюшка будет точной копией своего отца. Я почему-то в этом на сто процентов уверена.

***

— Как себя чувствуете?

— Что?

— Спрашиваю, как себя чувствуете? — повторяет свой вопрос девушка в белоснежном халате.

Часто моргаю, чтобы восстановить расплывшуюся картинку, но пока слабо получается и я оставляю эту затею.

— Где я?

— В реанимации. Сюда переводят всех, кто родил путём кесарево сечения.

Яркая вспышка воспоминаний заставляет меня раскрыть глаза в полную силу и учащённо забиться сердце. Под одеялом больше не торчит округлый животик. Он сдулся и в нём никто не толкается. И это очень странное чувство.

— Как мой ребёнок?

— Простите, я не отвечаю на такие вопросы. Позже к вам придёт доктор и всё расскажет.

— Почему сын не со мной?

— Все дети находятся в детском отделении.

— Ладно, — облизываю пересохшие губы и кончиком языка ощущаю, что на них запеклась кровь — следы моих болезненных схваток.

— Как себя чувствуете? — в третий раз повторяет вопрос медсестра.

У меня ощущение, что по мне проехались колонной грузовиков. Но, наверное, это обычное состояние после родов?

— Со мной всё хорошо. Передайте, пожалуйста, доктору, чтобы пришли ко мне поскорее. Я хочу узнать как там мой сын.

Медсестра кивает и даёт короткие указания по восстановлению после операции. На мои попытки оторвать голову от подушки и приподняться ошарашенно распахивает глаза и велит немедленно лечь в постель. Мне нельзя даже двигаться в ближайшие три часа. Спустя восемь часов после родов можно начинать ходить.

На улице светит солнце. Который час не имею ни малейшего понятия, потому что у меня не оказывается с собой телефона. Несколько раз ко мне забегает та самая медсестра, а на мои вопросы как там ребёнок и когда его вернут, сообщает, что обычно к вечеру деток приносят на кормление. Я хочу кормить. Очень-очень сильно хочу кормить. Смотреть и любоваться своим малышом, которого ещё ни разу не видела, но уже так сильно люблю.

Когда за окнами начинает темнеть, а восемь часов истекают, осторожно приподнимаюсь на локтях и понимаю, что с ходьбой я погорячилась. Максимум что смогу — пройти несколько метров по стеночке. Мне нужна любая информация о моем сыне. Состояние здоровья, рост, вес. Я хочу его видеть…

Из детского отделения, которое находится в десяти метрах от моей палаты, доносится жалобный плач. Сердце сжимается в тиски, и я думаю о том, может ли это плакать мой ребенок?

— Ты что здесь делаешь? — выходит из отделения медсестра. — С трудом передвигаешься, идёшь, бледная как поганка! Ещё сознание потеряешь! Мы сами приносим деток, когда видим, что мама уже восстановилась.

— Я хотела посмотреть на своего сына. Одним глазком… Пожалуйста…

— Фамилия?

— Тихонова.

— Хм… А к нам не поступал такой.