ГЛАВА 5. Хуторок

Как оказалось, до Серёды путь неблизок. Ехали весь день, а к вечеру свернули к хутору на берегу красивого пруда. В пруду плавали утки да гуси, и Леся увидала, что у Найдёна на такую добычу загорелись глаза. Как у зверя хищного!

Она тронула парня за руку.

– На чужую птицу охотиться нельзя.

– Знаю, – с трудом отводя от гусей и уток взгляд, ответил Найдён.

Хозяева хутора, видно, знали возницу. Может, часто он останавливался тут, а может, и без того знаком им был.

– Вот, смотрите, что у меня тут за парочка, барашек да ярочка… Вот аккурат как в песне поётся: гусёк да гусынечка, стели им простынечку, – сказал возница хозяевам. – Нескладёхи, неумёхи, да пожалел, не стал ругать да позорить. Из дому ушли, а чем жить собираются – не ведают.

Леська на нескладёх да неумёх обиделась.

– Целительница я да травница, – сказала она, – да и по дому работу знаю.

– А парень-то твой что умеет, такой-то тощой? – спросила хозяйка.

Найдён молчал, а что сказать за него, Леся не ведала. Поэтому сказала за себя:

– Нам только переночевать бы. За постой могу заплатить… благодатью. Могу на курятник косицу заплести, чтобы хорьки да лисы стороной обходили, а куры неслись хорошо. Могу огород обойти от вредителя да на большой урожай. А могу и вожжёвочку сплести.

– Ну, – подивился хозяин. – Хорошая плата. А коли всё сделаешь, как говоришь – так это мы тебе должны будем.

И подмигнул.

– Хочешь, справим твоему болезному одёжу, чтобы пугалом не ходил? А то гляжу, украла ты его от маманьки в чём придётся, босого да почти голого. Не совестно?

Леська не смогла сдержать смешок. Но рассказывать о своих бедах да несчастьях не решилась, да и Бертран предупредил: не стоит. Напугаются хуторяне, выгонят прочь. А тут леса даже нет, чисто поле кругом!

Люди-то, как Леся видела, попались неплохие. Но понимала она, что ежели вот так на хуторе живёшь, вдали от сёл да городов, волей-неволей будешь лихих странничков опасаться! Поэтому и правда, не стоило про злосчастье, что шло по пятам, раньше времени распространяться. «Они не ворожбины, их этот Арагнус не тронет, ежели ничего знать не знают да ведать не ведают! – шепнул Бертран. – Могла бы и про себя поменьше болтать, но раз уж взялась, то пускай. Вам и правда не помешают ни деньги, ни одежда для парня!»

Отужинали они, Леська первым делом пошла в курятник, потому как заплести косицу дело недолгое и несложное. Взяла соломы, нашла паутины во дворе, у сарая, слова нужные вспомнила, да и заворожила курятник от зверей диких, как и обещала. Остальное до утра решила оставить.

Хозяева постелили ей в пристрое, а Найдёну предложили сеновал. Всего-то там в пристрое и было, что кровать-короб да две перины, и лоскутное одеяло, чтоб накрыться от прохлады. Парень вошёл в пристрой вместе с травницей, огляделся, зачем-то понюхал постель. Леся страшно смутилась, но тут Найдён заглянул, потоптался, ещё раз осмотрел тесный пристрой и сказал:

– Сеновал ещё хуже… Чихать хочется. Во дворе спать можно!

Бертран тут же встрял:

– Ему в помещении непривычно небось.

– Но спал же он в берлоге-то своей! – мысленно сказала Леся и тут же окликнула Найдёна:

– Не уходи. Давай лучше я на сеновал спать пойду!

Но парень покачал головой.

– Не надо.

– Живность там, во дворе, домашнюю не трожь, если бегать будет, – предупредила Лесняна.

Найдён хмыкнул невнятно и вышел. Девушка повозилась, устраиваясь в коробе. Чудная кровать: вроде сундука, только большого, и над головой полог от мошкары. От перин и лоскутного одеяла, пахло солнцем и травами. Родной и приятный аромат! Полынь, тысячелистник, пижма – травы горькие и пряные, пропитанные жарой от стебля до корней. С ними хозяйки перекладывают постель, чтобы насекомые не заводились.

– Спи уже, – проворчал Бертран. – Отдыхать надо! Уехали далеко, надеюсь, и леший не обманул, запутал тропы негодяю. А завтра уже на поезде поедете, тут-то ему вас и вовсе не догнать. Спи, Метсаннеке.

Но сон к Леське не шёл: выспалась днём в телеге. И она, поворочавшись в слишком жаркой перине, которая льнула со всех сторон к телу, спросила:

– Отсюда ведь можно письмо маме отправить? Подумай только, как она там себе места не находит!

Бертран немного помолчал, прежде чем ответить:

– Отсюда не надо. Из города отправишь! Вернее будет.

– Бертран…

– Ты могла бы называть меня отцом.

– Я не могу, – ответила Леся честно. – Я ведь и не помню тебя! Ты правда на войне погиб?

– На войне, – ответил отец. – Правда. Знаешь, девятнадцать лет назад со степей на Северное Царство напасть хотели? Вот тогда ваш царь-государь и поднял войска, а Железного Царства король ещё и латников своих призвал, и ходячую бронь прислал, знаешь такие, навроде вагонов, только без рельсов едут, и как пушки стреляют?

– Ты как ребёнку рассказываешь, – засмеялась Леся. – Мне же и есть девятнадцать лет. Я знаю, хоть и не помню, что война была, и что с тех пор Северное и Железное Царства дружат! И что механизмы у них есть, которые без лошадей да без рельсов, сами собой ходят. Я разве о том спрашиваю? А спрашиваю я о том, как тебя там, на войне, убили… и где после смерти бывают люди, что могут вот просто так выйти оттуда и к руке прилепиться.

– Просто так из-за черты выйти да к живому человеку прилепиться никто не может, – серьёзно заметил Бертран, – это ты зря. А вышел я потому, что опасность возле тебя почуял. Твоя матушка слишком рано тебя от себя отпустила.

– Любовь у неё, – сказала Леся. – К хорошему человеку… только я с ним совсем никак поладить не могу. Всё он думает, будто я его дочка, а не твоя!

И она вздохнула.

– Скажем, вот делом я своим займусь, травы прошлогодние перебираю или состав придумываю. А он меня всё отрывает другими делами, будто бы более важными. Пол подмети, да обед свари, да матери помоги… А я ведь не бездельем маюсь!

Леся говорила и понимала, что обиды её по-детски смешны. И что на самом деле помощь матери так же важна, как и новые составы! Да и обед! Кто, по-вашему, хотя бы день без еды провёл, не страдая при этом? Есть-то человеку каждый день хочется, а по-хорошему, и не раз.

Но упрямо продолжила:

– Или вот стираю я, а он рядом ворчит: устроила тут сырость, а ведь нынче день, когда воду лить нельзя. Я молчу, а он как нарочно, спрашивает: «Или бабья хворь у тебя?» Ну разве можно у девушки такое спрашивать!

Бертран молчал. Леська поняла, что лишнее сболтнула, про бабьи-то хвори, и залилась краскою.

– Ну и уехали они. В Дубравники, где у Тридара дом. А я осталась! С тех пор вот и пошло-поехало, как будто удачу они мою с собою увезли.

– Я и говорю: рано она тебя одну оставила, – заключил Бертран. – Да и зря не разъяснила, раз уж уехала, какие люди злые бывают. Злые, дремучие, жестокие!

– А всё равно в руках целителей нуждаются, – ответила ему Леся.

Помолчали. В темноте потрескивало, похрустывало да пошуршивало. Где-то одинокий сверчок завёл свою песенку, да смолк. Рано ещё для сверчков, вот к середине звездопадня повылезают они, застрекочут, ночи напролёт петь будут. Лето провожать…

– Бертран, – позвала Леся шёпотом, – а отчего Найдён всю жизнь в лесу прожил, к людям не выходя?

– Наверно, дед не пускал, белый некромант.

– А отчего у него два деда да два клинка? Ты говорил: некромант с собой один дух носит, дедов или отцов… Ну или материн, бабушкин – ежели некромантка.

– Точно не ведаю, – ответил Бертран, – а предположить могу: умерли в одночасье, да наперегонки к ребёнку кинулись. Случается такое. А там уж с кем дитя захочет быть, когда постарше станет – с тем и останется. Метка-то у некромантов, как и у других ворожеев, появляется тогда, когда они уже в разумные годы входят. В каждой земле по-разному, а суть одна…

Леся вспомнила рассказ лешего, и сама себе кивнула:

– Было! Говорил мне дядюшка Ах, что дрались над младенцем два человека, белый да чёрный. А он ещё слишком был мал, чтобы суметь выбрать, вот они оба и осталися…

Тут мысли её потекли в каком-то очень уж вольном направлении. Подумалось Лесняне, а как она будет с Найдёном, поженившись, миловаться? Ведь это же даже не поцелуешься без лишних трёх пар глаз. Паланг, Ставрион, Бертран… не много ли за ними, молодыми, догляда будет? А ну как дальше поцелуев зайдёт, тогда что?

Но Бертран, видимо, эти мысли сумел подглядеть или подслушать, потому что проворчал:

– Ты погоди о таком думать, Метсаннеке. Ещё сначала поглядеть надо, сойдётесь ли потом, когда всё успокоится. Часто такое бывает: когда целитель в пациента влюбляется, а пациент в целителя…

Знакомое слово «пациент» зацепило Леську маленьким крючочком, потянуло, будто рыбку, из сна, куда она уже соскальзывала.

– А у вас ведь так и было, с матушкой?

– Так и было, – ответил Бертран, – а дальше вот не срослось. Не спеши с ним. А время придёт, так всё само и уладится. Всегда улаживается как-то. Спи, Метсаннеке.

– А что это значит? – спросила Леся, преодолевая сон-дрёму. – Метсаннеке… красивое слово.

– Дурочка значит, – ласково сказал отец.

Она и обидеться не успела, а он засмеялся.

– Лесняна оно и значит на железниковском. Лесная девочка. Ты родилась – и я тебе это имя хотел дать. Да не случилось…

– Ну как не случилось, – сладко зевнув, сказала Леся. – Милолада-то так меня и нарекла.

И уснула.

А как открыла глаза – ещё темно было – так и поняла, что Найдён, будто кот, свернулся клубочком возле кровати. Видно, прохладная выдалась ночь, раз он в пристрой пришёл. Сперва хотела Леся разбудить его, позвать к себе в кровать-короб, да застеснялась. Не его, а этих клинков, которые всюду небось сунутся, даже туда, куда и не надо.

Вздохнула Леся. Накрыла Найдёна одеялом, а сама в перину завернулась. И правда, прохладнее стало…