ГЛАВА 10. Случайность

– По добру ли, по здорову ли, матушка целительница? – окликнули сзади.

– И тебе доброго здоровья, – отозвалась Травина устало. – Помощи надо – или?

Исцеление коровы нерадивой хозяйки Белявы выжало из неё все силы. Оставалось их – разве что до дому дойти. Одна радость: придёт, а Тридар уже небось Леснянушку привёз. Ох, надо было вместе с ним ехать! Поддалась на уговоры мужа: полежи, отдохни, виданое ли дело: вторую ночь не спать, всё на ногах, всё в помощи другим. Сляжешь, а кто тебе поможет?

Поддалась, а теперь жалела, места себе не находила. Какое уж целительство, когда сердце то и дело сжимается, а мысли мечутся, будто птахи в силке…

Странник Травине и подавно не понравился. Уж больно неприятное лицо. Или то с войны осталось: к южникам неприязнь?

– Да вот прихворнул в пути, – сказал странник. – Спину прихватило, да ещё в ногу стреляет. Не поспособствуешь ли, матушка?

– Спину?

Травина окинула всадника взглядом. Хорошо же некоторые врать умеют. Боли от него не чуялось, а вот опасностью веяло. Нехорошей такой, застарелой, будто вековой. Странно, а выглядит не старше Лесняниного бывшего мил-друга Калентия! Только присмотреться если, видно, что не настолько молод и не так уж глуп. Зачем решил обманывать?

– В седле сидеть не мешает? Тогда до города доедешь, доктору покажешься, – сказала Травина суховато.

Не в её обычаях было – в помощи отказывать! Но устала, и сердце к человеку этому не лежало, да и не болел он вовсе. А чего тогда хотел, неясно.

– Сесть-то вот сел, и слезть, вероятно, слезу, матушка-целительница, – молвил странник с седла, – а вот обратно, возможно, уже и не влезу. Прихватило – страсть как болит!

– Зачем врёшь?

Травина на всякий случай посторонилась, да тут всадник к ней впритирку пошёл. Задел конским боком, к забору словно невзначай прижал, и тут же легко соскочил с седла.

Дыша в лицо младенчески свежо, глядя прямо в глаза, спросил:

– А ты, стало быть, чуешь, болит или не болит?

Захолонуло у Травины. Да только среди бела дня да на людной улице бояться какого-то татя глупо. Ночью на дороге не побоялась никого встретить, а здесь тем боле не страшно.

– Всё болит, матушка, а пуще всего душа болит, когда вижу, как такие, как ты, по улице спокойно ходят. Ты, да дочка твоя, да ещё кое-кто… с мечом чёрным. Где они?

– Не гневи богов, проезжай мимо, путник, – сказала она спокойно, ровно, будто ничего и не происходило. – Нет других в селе таких, как я. Почто мужнюю женщину в годах, как девку блудную, к забору прижал? Не боишься, что сдачи получишь?

У обидчика аж дыхание перехватило. Прибавила тогда Травина из последних сил жару в свою метку. Запылала щека огнём. Всю боль, накопленную за последние дни – и от найдёныша взятую, и у коровы позаимствованную – вложила целительница в короткий, звонкий, как выстрел, удар. Кто-то из прохожих даже засмеялся. Странник за лицо схватился, поводья выпустил, Травину прижимать позабыл, а ей того и надо. Вырвалась да к дому пошла. Недалеко-то дом, на другой стороне через два забора, пока охальник опомнится – а она уже там.

Но у него, видать, были другие планы. И таланты. К тому же Травина не ожидала, что человек этот просто так оставит лошадь. Быстрый, гибкий, будто ласка, он скользнул за целительницей и вцепился сзади в её локоть.

– Неужели мало тебе досталось? – вопросила Травина сочувственно.

Силу земли-матушки к себе позвала, корни из её нутра потянула, благо вдоль всех заборов росли дерева: и лох, и черёмуха, и рябина. Корни поползли, ноги странника опутали, заставили поклониться, на грязную дорогу коленями встать.

Да только не встал. Руки в стороны развёл, и из них два чёрных клинка вырвались. Отдёрнулись от этакой напасти ветви да корни, а которые не успели, те обуглились.

– Ну хорошо же, – молвила Травина устало.

Невмоготу ей было обратную сторону волшбы применять, да ещё против человека живого. Но у всякой светлой магии есть другая сторона – тёмная, как у всякой тёмной и светлая должна быть. Это ей когда-то Бертран объяснил – тяжело было принять, но пришлось. Волшба двуедина, как всё сущее! Обоюдоострая, как Бертран говорил. Какой стороной лезвие не поверни – режет до крови.

– Драться желаешь? – спросила целительница, слегка усмехаясь. – Не хочется мне. Такое ведь ещё долго замаливать, целить потом долго нельзя.

Но человек не ответил ей, а просто шёл навстречь, выставив клинки. И люди по обе стороны улицы как-то очень уж нехорошо притихли. Многие побежали прочь. Только один бежал прямиком посередь дороги, крича:

– Тётенька Травина, беда!

Не дёрнулся некромант, не обернулся поглядеть, кто кричит, зато Травина увидала: Калентий бежит, пыль столбом. Чего это он? Встревоженной горлицей вспорхнуло сердце, крылья расправило… тут вот и увидела Травина, будто наяву, как девочка её сидит где-то под деревом у воды, блики на её лице милом полощутся, а на её коленях голова найдёныша лежит. Так и веет от них покоем да любовью. А значит, всё хорошо с Лесей. Беда – это не про неё.

Спокойная, в себе уверенная, подняла Травина руки, силой полные.

– Поди, Калентий, не мешай мне.

И незнакомому человеку, как родному, улыбнулась.

– Не тебе со мной тягаться, пакостник!

Прыгнул на неё, ловкий, изворотливый, будто хорёк, но она ждала удара. Привыкли многие считать, что целители только добро творят и от нападения уклониться не в силах. Зря привыкли! Призвала Травина всех своих предшественниц, всю свою силу, и стали её руки да ноги тверды, будто из лиственницы выточены, и сделался её стан широк, будто ствол дуба, и высок, словно сосна. Из отметины на щеке настоящие веточки вырвались, и в каждом побеге, в каждом листочке свет сиял. Зажмурился некромант и промахнулся. Только и отсёк, что один маленький побег. Да только не было в нём ничего живого, засох давно: то умер когда-то, лет двадцать назад, спасённый Травиною пациент.

Тут бы она и поквиталась с грубияном, да Калентий, дурень, вмешался не вовремя. Защищать её кинулся. Так и замерла Травина, за долю мгновения просчитав, как узкие длинные лезвия мечей сейчас раскроят дурака на части. Ударила руками-ветвями, отвлекая внимание душегуба, а телом-стволом парня глупого закрыла. Листочек сухой всё ещё в воздухе кружил, будто выбирая, куда лечь.

А когда упал тот листочек – рядом с душегубом никого уж не было: ни Калентия, ни Травины. Только грунт взрыхлённый – будто огромный крот след свой оставил.

Ушла Травина в землю, прихватив несуразного парня от зла подальше. И остался посреди дороги только один человек, чужестранец, да ещё у забора чужого – его лошадка.

А сама целительница проросла прямо у порога своего дома. Да не хватило её сил больше ни на что: упала на крыльцо. Нося потоптался рядом, склонился над женщиной, а затем принялся в дверь стучать. Тут уж и Тридар вышел.

– А я тебя искал, – сказал растерянно. – Ушла куда-то Леся, и никто не знает, куда.

– Знаю, что ушла, – еле выговорила целительница. – Хорошо, что ушла. Найдёныш её не бросит.

– Хорошо, что ушла, – вторил Нося. – Вот этот, с кем ты дралась, тётя Травина – он в Овсянниках побывал. Кузнеца убил да бабку Отраву.

– Лесю ищет да найдёныша, – прошептала Травина.

Но мужчины, кажется, и не услыхали. Помогли Травине подняться и потащили её в дом. Лишь там она опомнилась, но была так слаба, что могла лишь на лавку лечь да уснуть.

А что до того душегуба, так вскочил он на свою гнедую лошадь и, подгоняя её гортанными криками, покинул Дубравники.