18

Лютик:" Как успехи?"

Читаю Сашкино сообщение и, поджав губы, кошусь на немолодую пару, устроившуюся со мной в одном ряду и сейчас бурно обсуждающую, забыли они или нет закрыть дачные ворота. Спрашивать пересядет ли кто-то из них, явно не имеет смысла. Пишу.

Лиза:" Без вариантов. А у тебя?"

Лютик: "Тоже"

Отправляю в ответ гневный и плачущий смайлы. Сашка что- то набирает, а я в это время веду пальцем по его фамилии и, поддавшись порыву, меняю в контактах "Лютик" на "Лучик". Улыбаюсь своему маленькому хулиганству, и внутри и правда словно солнце целует ласково и тепло. Лицо розовеет, когда на экране высвечивается сообщение уже от "Лучика".

"Давай тогда в вагон- ресторан"

Отправляю "ОК" и поворачиваюсь к своим тихо переругивающимся соседям.

– Извините, можно я выйду?

Молча дают вылезти из моего кресла у окна, гневно посверкивая глазами, что не успели отъехать, а я уже их беспокою.

***

Когда добираюсь до ресторана, Сашка уже сидит за длинной волнообразной барной стойкой в конце вагона и крутит в руках кофейную чашку перед собой. Замечает меня сразу, повернувшись вполоборота и следя за тем, как иду к нему. Чем ближе подхожу, тем сильнее заметна ленивая полуулыбка на его губах и приглушенный собственнический блеск в серых глазах. От которого у меня колени подкашиваются, а внизу живота становится горячо-горячо. Мы вылезли из постели три часа назад, а меня до сих пор слегка ведет, и я просто не могу об этом не думать.

Кожа зудит, будто одежда ее натирает, и между ног тянет, и…

– Будешь что-нибудь? – Сашка перебивает вопросом мое сбивчивое мысленное перечисление испытываемых неудобств.

– Не хочу.

Обнимает за талию и притягивает к себе, заставая встать между его расставленных ног. Улыбаюсь, смотря на его губы. Они немного припухшие, будто воспаленные, и это…Закусываю свои и поднимаю глаза выше. Наши взгляды встречаются. Сашка тянется ко мне и целует. Совсем не так, как надо бы у всех на виду в вагоне – ресторане. Прикусывает нижнюю губу и медленно просовывает язык мне в рот, находя мой. Пошатываюсь, потому что тело ватное и стремительно мечтает превратиться в лужицу…И только ощущение, что он уж совсем нагло при всех начинает мять мою задницу через плотную ткань джинс, отрезвляет.

– Эй! – отталкиваю его и демонстративно бью по рукам, – Молодой человек, вы много себе позволяете.

– Я – жених, мне можно, – ухмыляется Сашка, правда улыбки тут же застывают на наших лицах, потому что шутка оказывается с горчинкой для обоих.

Повисает неловкая пауза, во время которой я усаживаюсь на соседний барный стул.

– Давай все-таки принесу что-нибудь. Странно просто так тут сидеть, – предлагает Сашка, снова прокрутив чашку кофе в ладонях и искоса поглядывая на меня.

– Да, давай, фрэш апельсиновый если есть у них.

– Ок.

Возвращается через минуту со стаканом сока. Чокаемся молча по какой-то странной, уже сформировавшейся привычке. Сашка тарабанит пальцами по барной стойке, пока я делаю пару глотков. Потом сцепляет руки перед собой в замок и подается ко мне, внимательно смотря исподлобья.

– Так, Лиз, надо обсудить, что и как говорить, раз уж мы на все это подписались.

– Скажем правду, – пожимаю плечами, – Ты же сам призывал поменьше врать.

– Правду, – едко хмыкает, – И что у нас за «правду»? Точнее давай.

– Правду. С небольшим дополнением, как Ратмиру. Встретились летом, потом вот сейчас на сессии зимой, Арсения я из-за тебя бросила, и мы решили пожениться.

– Ну да, – скептически тянет Сашка, хмурясь.

– Ну так же бывает? – настаиваю я.

– Еще и не так бывает, но… – с обреченным вздохом трет лицо, – Ладно, я понял, с меня – полоумный романтик без тормозов.

Смеюсь, утешающе обнимая его за плечи.

– Бе-е-едный!

– Прекращай, – в шутку рычит.

Демонстративно убираю руки, но улыбку с лица стереть не так и легко.

– Ну допустим, все поверили, что мы такие улетевшие идиоты, ты у нас в конце концов вполне себе импульсивная барышня, – мстительно щурится, улыбаясь, на что я конечно реагирую возмущенным «э-эй!» и тычком в Сашкин бок.

Перехватывает мою руку и переплетает наши пальцы под столом. Чувствую, как ведет большим пальцем по внутренней поверхности моей ладони, и от этого внимание предательски расфокусируется.

– Еще нас обязательно спросят, как мы собираемся жить дальше, – тише продолжает Саша.

– Ну…– мой голос слегка дрожит, я если слишком отчетливо ощущаю свою руку в его руке, – Пока учеба, а потом посмотрим…

– Нет, так не пойдет. Никаких «посмотрим». Раз уж мы говорили о свадьбе, значит точно планировали нашу жизнь. Так что говоришь, что после учебы ты переезжаешь ко мне. Это без вариантов.

– Куда? На Домбай?

– Да.

– Саш…– я растерянно фыркаю, – Не уверена, что моим родным это понравится.

– То есть от всего остального они будут в восторге, – тут же язвит он, – Раз во внезапную неземную любовь поверят, то и это смогут переварить. Главное сама, Лиз, не забудь убедительно радоваться по этому поводу.

– Можно хотя бы умеренно пищать от восторга, а то я пока с твоими хоромами не знакома, – заводясь, отвечаю Сашке в тон.

– Просто почаще повторяй «с милым рай в шалаше» в любой непонятной ситуации, – советует Лютик, смеясь. Очевидно, что мой нахохлившийся вид его забавляет. Он притягивает меня к себе и целует в нос, а потом толкается лбом в мой лоб.

– Что? Правда шалаш? – горестно вздыхаю, повисая на его шее и чуть не падая со стула из-за этого.

– Не переживай, канализацию и электричество мы провели.

– Хорошо. Никогда не была поклонницей деревенских туалетов.

Улыбаемся. Целуемся. Сначала чуть-чуть. Потом опять, не удержавшись, глубоко. Мне все-таки приходится слезть со своего барного стула и встать у Сашки между ног, прижимаясь всем телом к нему. Шалаш…П-ф-ф-ф…Переживу. В конце концов всегда можно построить рядом что-то поприличнее.

– Еще у тебя нет кольца, – Сашка отстраняется и убирает мне прядь за ухо, проводя жесткими подушечками пальцев по щеке, – Тоже, знаешь ли, важная деталь. Скажем, что у меня есть фамильное. Когда поедем к моим, я его подарю.

– М, а это правда? – я тянусь за его рукой, прижимаясь щекой к внутренней стороне ладони. Перемещаю свои руки с Сашкиных плеч на его талию и крепко обнимаю. Так стоять гораздо удобней.

– Ну…Было бы, если бы мы реально собирались пожениться, – щурится Сашка в ответ, – У мамы хранится от отца кольцо моей три раза пра бабушки. Когда они разводились, он почему-то его не забрал, а она сама не стала напоминать – оно ей очень нравится. А потом, когда отец умер, отдавать кольцо его младшему брату Егору не было смысла, жениться он не собирался, да и велика вероятность, что он просто сдал бы его в какой-нибудь ломбард. Поэтому мама решила сохранить его для меня.

– А кто была твоя три раза пра бабушка? – улыбаюсь.

– Женой одного богатого фабриканта из немецкой слободы. Фамилия его на самом деле была Людвиг. Но…революция, пара войн…И что-то пошло не так.

Смеемся.

– Говорят, ей было всего пятнадцать, когда они поженились, – продолжает Сашка, – Она была дочкой ничем не примечательного коллежского секретаря, но очень красивая. Он увидел ее в своей лавке, когда пришел туда с инспекцией, и уже не смог не отпустить. И ничего ему не помешало. Ни разница в возрасте, ни в статусе.

– Вот, а говоришь, не бывает! – фыркаю, тыкая указательным носом Лютику в нос, – Своего три раза пра деда тоже считаешь улетевшим идиотом?

– Нет, это другое, – смеется Сашка, немного встряхивая меня в объятиях, – У них не было фейстайма, и трахнуться до свадьбы не давали. Какие еще у него были варианты?!

– О, боже! Лучше бы я этого не слышала! – толкаю его в грудь, пытаясь выпутаться из крепких рук.

Не дает, наоборот прижимает ближе, вдавливая в свое горячее сильное тело, целует в шею. Жмурюсь от того, как мне хорошо, дышу, уткнувшись носом в спортивную кофту. Это каких-то два параллельных диалога между нами. Вербальный и нет. И второй гораздо чище, ярче, откровенней. Слова лишь ширма, позволяющая сохранить хоть толику границ, заслонов, приличий.

– То есть вообще не допускаешь мысли, что сейчас он мог бы так же поступить? – шепчу, не отрывая лица от Сашкиной груди. Где-то прямо под моими губами за тканью, кожей, ребрами быстро колотится его сердце, – Может у него просто были сильные чувства? Была любовь, м? А ты просто непробиваемый черствый чурбан!

– Чувства… – хмыкает Сашка хрипло, зарываясь носом мне в макушку и нюхая волосы, – Кис…

Обрывает себя на полуслове. Я тоже молчу, прикрыв глаза. Покачиваемся чуть-чуть, обнявшись.

– Кис, – шепчет Саша едва слышно через несколько секунд, – Тех чувств, что я сейчас испытываю, импульсивному человеку было бы вполне достаточно для того, чтобы сделать то, о чем ты говоришь.

Щеки вспыхивают от в миг прилившего жара. Распахиваю глаза, уставившись на логотип на его кофте.

– Ты про что именно?

Нет, я прекрасно поняла, о чем он. Но хочется слушать. Еще и еще. И прямо, а не вот так… Пусть нормально скажет!

Но Сашка только смеется опять, зацеловывая меня.

– Ли-и-из, – угорает, – да вы не киса, Лизавета, вы- лиса.

Наклоняется к самому моему уху и начинает щекотно сладко нашептывать, гладя по спине все ниже и ниже.

– Хитренькая, очаровательная, хищная лисичка. С пушистым рыжим хвостом и манящей киской…

У меня лицо от подобных характеристик вспыхивает так, что, кажется, я готова освещать им пару соседних вагонов.

Теряюсь настолько, что в ответ выпаливаю ломким голосом совсем невпопад.

– Мне кажется, я в тебя влюблена.

Вечерний Питер встречает нас мокрым снегом и густыми сумерками. Сашка крепко держит мою руку в своей, пробиваясь сквозь неорганизованную вокзальную толпу. Мой дорожный чемоданчик жалобно стучит маленькими колесиками по слякотному тротуару, не поспевая за его размашистым шагом. Я же покорно почти бегу следом, ни на что не жалуясь. Внутри штиль как после долгой истерики, и лишь три слова плескаются на гладкой поверхности моей оглушенной души.

Я тебя тоже…

Я испытала такой взрыв счастья в ту секунду, что до сих пор отойти не могу. Реальность извне словно поблекла, не выдерживая конкуренции с моими внутренними ощущениями.

Он в меня тоже…

Взгляд упирается в широкую Сашкину спину в черной зимней куртке, ладошка влажнеет в его горячей крепкой руке. Вижу, как он, тормознув, поворачивает голову, озираясь и слегка хмуря светлые брови, и внутри столько щемящей трепетной радости, что даже близкая встреча с родственниками не пугает. Вранье перестало восприниматься как вранье, а лишь чуть горчит полуправдой. Да, жениться в мае мы не собираемся, но он – мой самый настоящий парень, которого мне совершенно не хочется скрывать. Сашка такой замечательный, что я плаваю в наивной уверенности, что это способен заметить даже мой твердолобый отец.

Маме я звонила перед тем, как мы с Сашкой сели в поезд, и в общих чертах обрисовала ситуацию. Её гробовое молчание на той стороне динамика немного напрягало, конечно, но, в общем, было вполне логичным и ожидаемым. Под конец она даже смогла выдавить из себя, что я знаю толк в сюрпризах и она за меня рада. Еще бы не таким похоронным тоном рада была, и вообще замечательно. С другой стороны, ей предстояло передать отцу, что я еду не одна, поэтому, возможно, на мне она просто тренировалась явить всю скорбь мира разом и в убойном количестве.

Когда подходим с Сашкой к крохотной платной парковке перед вокзалом, нам навстречу уже идет Тимур, еще один мой брат. Он без куртки, в одном худи с неприличной надписью и еще более неприличным жестом, по-армейски стриженным ежиком и горящими жгучим любопытством угольно-черными глазами, проедающими Сашку, который так и держит меня за руку, насквозь.

– Хай, систер! – Тим сгребает меня в объятия, пропитанные сигаретами и туалетной водой, но взгляд от Лютика даже и не думает отрывать.

Чуть шею не сворачивает, пялясь на него в упор, пока со мной нежится.

– Тимур, – отпускает меня и протягивает Сашке руку.

– Саша.

Пожимают, с интересом пялясь друг на друга.

– Я думал, у мамы чувство юмора просело, когда она выдала, что ты не одна. Но, похоже, это у тебя, Лиз. И чувство юмора, и самосохранения, – Тимур наконец поворачивается ко мне, криво ухмыляясь, а я в это время замечаю три сережки- гвоздика в его левом ухе. Оу, опять бунт, да?

– Нам ехать часа полтора, а батя уже за коньяк схватился. Приедем, он будет как раз в настроении знакомиться, – ведя нас к своей машине, вещает Тим дальше с довольной рожей, что мне точно достанется.

– А что, сережки по уставу можно? – в ответ ехидно выгибаю бровь.

– А я в увале, – скалится брат, – Погоди, у меня еще и пара новеньких тату есть. Правда, одну показать не смогу. Там место такое, что попахивает инцестом.

– Какая жалость. Ну хотя бы жду подробного описания. Только не места! – смеюсь.

Пикает сигнализация, джип рядом приветливо мигает фарами, Тимур открывает багажник и забирает Сашкину спортивную сумку и мой чемодан. Загружаемся сами. Мы с Сашкой, не сговариваясь, вместе залезаем на заднее пассажирское, на что брат недовольно свистит.

– Э-э! А я тут у вас что? Типа таксиста что ли? Кто- нибудь ко мне вперед сядет – нет?!

– Отстань! Зачем мы тебе?

Хватаю Сашку за руку и удерживаю рядом с собой, крепко переплетая наши пальцы. Лютик косится на меня, едва заметно снисходительно улыбнувшись.

– Поболтать, – палит за нами Тимур в зеркало заднего вида.

– А так разве поболтать нельзя?

– Наверно можно, – скептически хмыкает, выразительно скашивая глаза на наши соединенные руки. И хмурясь, добавляет, – Только не обниматься. Я не батя конечно, но все равно какой-то стрём.

Сашка крепко сжимает мою ладонь в своей, будто говоря, что отлично всё, а потом толкает плечом, чтобы отсела подальше. Со вздохом подчиняюсь, машина трогается.

– Ну, рассказывайте, – благодушно предлагает Тимур после оплаты парковки.

– Тебе чью версию? – интересуется, усмехнувшись, Лютик.

– Твою, чувак. Лизка у нас – известная сказочница.

***

Полтора часа по заснеженной, забитой вечером тридцатого декабря трассе пролетают незаметно. Напряжение в машине, едва ощутимое в самом начале, очень быстро трансформируется в беззаботное дружелюбное веселье. Сашка с Тимуром легко нашли общий язык, и почти всю дорогу в джипе стоял такой конский хохот, что, кажется, его даже слегка качало.

Впрочем, за Тима я и не переживала – практически мой ровесник, он был простым и веселым парнем, хоть и отличался заметной придурью, с которой никак не мог справиться наш отец, хоть и прилагал для этого по мне так чересчур много усилий.

Вообще в детстве Тимур был беспроблемным ребенком, физически развитым, упертым до невозможности, но способным держать себя в руках, скорее разумным, чем послушным. Серьезно занимался плаванием, успевал отлично учиться в начальной школе и не доставлял никому особых проблем.

Но все вмиг изменилось, когда ему стукнуло тринадцать. Гормональная перестройка превратила вполне адекватного пацаненка в настоящего маленького демона, отрицающего любые авторитеты, шляющегося непонятно где вместе с компанией гораздо более взрослых и не самых благополучных подростков, и постоянно рассказывающего, что наш мир прогнил и лишь анархия его спасет, на всех родственных собраниях.

Примерно год вся семья прожила в активных попытках образумить вдруг разговаривающее басом чадо, а потом папа сдался и просто перекинул его через забор Суворовского училища. Первые полгода Тимура оттуда вообще не выпускали, потому что он вечно был за что-нибудь наказан. Мама плакала и говорила, что папа – зверь. Папа рычал, что она была в курсе этого еще до того, как его младший сын заделался тик-токером-анархистом, но было видно, что и он тоже очень переживает. А я всего лишь безумно скучала по брату – ровеснику, проходя свой собственный гораздо более тихий, но от того не менее болезненный пубертатный период.

Но время шло, расставляя все по местам. Тимур стал меняться, стремительно и в лучшую сторону.

Есть люди, которых жесткая система, подобная военной, ломает, а есть, кого наоборот обтесывает, точит, убирая все лишнее и позволяя пустить свою кипучую неуправляемую энергию в нужное русло, по четко заданному пути. Учит структурировать ее. Тимур явно был из вторых. Он перестал получать выговоры, подтянул учебу, опять всерьез занялся спортом, теперь уже выступая за училище на различных соревнованиях и за это тоже имея дополнительные плюшки. Он приспособился, когда понял, что в лоб ему не победить. И от этого моментально повзрослел.

Да, он до сих пор говорил, что жутко там всех ненавидит, что не мешало ему при этом весь свой корпус называть "братишками" и тащить их на каникулах к деду на дачу. А после выпуска и вовсе повергнуть всю семью в шок, тихим сапом поступив в Макаровку, как мой дед, который плакал от счастья как ребенок, когда узнал, что его младший внук тоже выбрал стать моряком.

При всем при этом ныне курсант военно- морской академии Тимур Керефов не уставал колоть себе маленькие татуировки в незаметных, отведенных уставом местах, дырявить уши, надевая сережки строго перед встречей с папой, когда отправлялся в увалы, и повторять, что военные все чурбаны, а система насквозь прогнила. "Свою создай сначала, прежде чем чужую ругать, революционер хренов,"– бурчал отец, недобро косясь на сережки – гвоздики в Тимуркиных ушах. "И создам, "– фыркал с вызовом Тимур. "Ну-ну", – сверкал черными глазами исподлобья отец. И такой разговор у них происходил буквально каждые выходные.

Кстати, наверно еще поэтому Тим так легко принял Сашку. Лютик являл собой железобетонную гарантию того, что бате все праздники будет точно не до младшего взбрыкивающего сына.

*** Только когда сворачиваем в наш коттеджный поселок, я начинаю по-настоящему нервничать. Ладони холодеют и внутри отчетливо тихонько дребезжит. Сашка рядом с виду совершенно спокоен, улыбается, перешучиваясь с Тимуром и потихоньку выспрашивая у него о наших родных. По-хорошему все эти мелочи должна была рассказывать ему я, но в поезде как-то так вышло, что мы больше целовались, чем говорили.

Тим тормозит у кованых ворот дедовской дачи, ждет, пока они медленно разъедутся в стороны. Двухметровый каменный забор, в воротном проеме виднеется подъездная аллея, освещенная витыми желтыми фонарями, и огромный дом в английском стиле вдалеке. Сашка вглядывается в окружающую обстановку и чуть хмурится, поджимая губы. Бегущей строкой на его лице проносится, что он, конечно, понимал, что дедовская дача не будет напоминать избушку на курьих ножках, но на такую помпезность он всё-таки не рассчитывал.

Нахожу его горячую ладонь. Сжимаю, грея свои ледяные пальцы и украдкой воруя его щедрое тепло.

"Это все такие глупости, Саш…"

Я бы сказала это вслух, но не хочу при Тимуре. Общаюсь прикосновением.

Тим паркуется на просторной стоянке справа от дома. Машин здесь пока почти нет. Основная масса родственников и гостей заявится завтра, тридцать первого. Сегодня же, по всей видимости, посидим в тесном неполном семейном кругу. Хочется верить, что еще и радушном, но предчувствие надвигающегося апокалипсиса все отчетливей с каждой секундой.

– Ратмир сказал, что уже не было билетов из Москвы, только самолет, ночью прилетит, – поясняет Тимур, выключая зажигание, – У Рустама из Эмиратов самолет утром, Азат с ним, он ездил – смотрел игру, Рам с Леной завтра вечером вернутся из отпуска, только племяшки тут. Ну и Дамир со своими. Еще должна была тетя Ани приехать, не вижу машину....

– Ясно, – вздыхаю я, вылезая из джипа.

Тимур отдает Сашке наши вещи, и мы втроем, как по команде притихшие, направляемся в дом.