53. Маргаритка

Вокруг меня суетятся люди. Много людей. Полицейские, собирающие вещдоки в домике, мужики в черном — те, что пришли с Ветровыми, — врачи, оказывающие помощь Валиеву и Муратову…

Чуть поодаль курит Паша, водитель Ветрова — курит он со вчерашнего дня, похоже. Могу его понять. Я сейчас тоже бы закурила.

Мне нашли какой-то плед, завернули в него, посадили на какой-то стульчик подальше от движухи, но спрятаться от неё совсем — нет, сегодня не получится. И все что греет — только горячая кружка с кофе в моих руках. Её притащил кто-то из полицейских.

Я пью медленно. И стараюсь смотреть на свои колени.

Я проклята.

Каждый раз, когда я поднимаю глаза — вижу его. Быстрого, энергичного, умудряющегося быть сразу везде и одновременно со всеми. И каждый раз когда я его вижу — мои внутренности плавятся, будто меня под завязку заполнили соляной кислотой.

Он знает.

Знает!

Я видела свою флешку в его руках.

Каким-то образом он её достал. И…

Боже. Вот теперь все точно кончено. 

Смешно. Я сегодня чего только не пережила. Меня похитили, били, едва не изнасиловали. На моих глазах один мой враг получил тяжелейшее ранение, искалечившее его жизнь до самого ее конца, второй — тоже лежит в скорой, с тяжелейшими ожогами едет в реанимацию под кислородной маской, а мои мысли занимает вопрос того, что мой брак, брак, в который меня затаскивали силком, шантажом и угрозами, вот-вот развалится.

Что имеем — не храним…

Чья-то ладонь опускается на мое плечо. Я вздрагиваю, будто меня ударяет молнией. Ощущения во многом схожи. Он?

Нет, не он. Паша, водитель.

— Владислав Каримович зовет тебя в машину, — сипло выдыхает он, — вам можно ехать, он все уладил.

Вот так. Прислал водителя. Сам не захотел мараться.

Что ж, спасибо, что хоть до Москвы снизошел подбросить…

До машины шагаю почти вслепую — глаза застилают слезы.

Сама, сама виновата. Нужно было давно рассказать. Может, он и избавился бы от меня раньше, чем я успела бы так сильно в нем завязнуть.

Ладно, плевать. Свой приговор я приму достойно, сцепив зубы. Самое главное, что живой, живой!

Я исщипала себе все руки, пытаясь себя разбудить, но пробуждение так и не разрушило этот дивный сон. И каждую секунду его рядом я запомню до конца своей чертовой жизни. Таких мужчин в ней точно больше не будет.

Влад падает на заднее сиденье тяжело, от него дышит его недовольством и усталостью. Столько времени на ногах… Боже, он ведь еще и ранен…

Это ведь с ума сойти — с такой нагрузкой он явился за мной. Влез в драку. В нереальную драку. Выдержал весь этот ад. А его короткая драка в домике… Это было что-то с чем-то…

Такой сильный… Неукротимый! Смертоносный и опасный как носорог…

— В больницу, Владислав Каримович? — понимающе покашливает Паша.

— Домой, — отрезает Влад коротко и разворачивается в мою сторону.

Боже. Что, вот так сразу? Так за этим он позвал меня в машину — чтобы на её ходу разъяснить мне, как нетерпим он ко лжи, и что после выяснившегося — я больше не имею в его глазах ни копейки ценности?

— Ты как, Цветочек?

Я? А что я? И как же я?

Горло сводит сильнейшим спазмом, и я скручиваюсь в клубок, пытаясь затолкать эту боль внутрь себя.

Боже, боже, боже… Как это все вытолкать из головы?

Теплая ладонь ложится на мое плечо и давит, подталкивая меня в сторону. Подтаскивая к крепкому мужскому телу…

— Если не боишься… — добавляет он, почему-то шепотом.

В том-то и дело, что только так я и не боюсь — когда он рядом.

И пусть я знаю, что мне нельзя пользоваться этим неожиданным моментом его жалости, нельзя пытаться надышаться им перед изгнанием, я все равно впиваюсь в него пальцами, утыкаюсь носом и вдох за вдохом краду у моего мужа его терпкий запах. Запах силы… Безопасности… Крови…

Солоноватый железистый привкус неискореним, и я чуть ослабляю хватку, спохватываясь, что могу потревожить его рану.

Господи… Нет… Это надо прекратить. Я же сойду с ума в итоге! И буду вешаться на всех мужчин подряд, хватать их и нюхать, нюхать, нюхать, пытаясь найти хоть мало-мальски похожий аромат…

— Тебе лучше поспать, Цветочек, — его пальцы поглаживают меня по плечу, будто отделяя меня от этого безумного мира, — дорога долгая. Нам есть что обсудить, но не думаю, что это будет уместно сейчас. Лучше поговорим дома.

Ура!

Мы поговорим дома. Мою агонию продляют еще на несколько часов, а Владислав Ветров почему-то проявляет несвойственное ему милосердие.

Мне кажется, что я не усну. Меня почти тошнит от пережитых эмоций и их послевкусия, я того и гляди отравлюсь собственным страхом и ощущением надвигающегося конца. Вот только… Тепло машины, близость мужа, чувство безопасности, вторые сутки без нормального сна…

У меня не остается выбора вывезти все это без сна, меня вырубает мгновенно и эффективно, будто обухом кто по голове приложил.

Сон темный, тяжелый, душный, и я во сне хватаюсь за колени мужа, и монстры, тянущие ко мне свои липкие руки, отступают. Пятятся обратно в свою темноту.

Просыпаюсь через несколько часов… Там же. В машине. В полной темноте и тишине. Впечатавшись щекой в колени мужа.

Мужа…

Паника накатывает на меня внезапно — в салоне темно, и мне мерещится, что Влад не дышит. Хуже кошмара просто быть не может. Я подскакиваю и жесткая ладонь меня тут же ловит и прижимает обратно.

— Спи… — сипло приказывает мне Влад, — я отпустил водителя, чтобы тебя не будить. Сейчас четыре утра. Слишком рано, чтоб просыпаться.

— Но ты… Тебе неудобно! И твоя рана…

— Спи!

Тон такой, что очевидно, что спорить с ним сейчас абсолютно бесполезно, так что я все-таки закрываю глаза и снова проваливаюсь в сон. Крепкий, темный, но на этот раз — без сновидений.

Второй раз просыпаюсь уже в постели. Жалюзи чуть-чуть приподняты, чтоб в комнате было светло, и сразу становится очевидно — времени никак не меньше полудня. А то и больше. Боже. Ну, я и спать…

Выходить — страшно.

Пока я здесь — меня не казнят, не изгонят, не сдерут с меня кожу, ткнув в лицо моей грязной правдой.

И момент явления пред очи мужа я оттягиваю как могу. Сначала в душе пытаюсь скрести с себя кожу — мне все кажется, что на ней остались липкие следы пальцев Муратова. Потом мажу синяки, сначала мазью от гематом, потом — тональным кремом.

Долго вожусь с выбором одежды.

Но в конце концов…

Отходные маневры заканчиваются. Мне приходится выйти наружу и… Почти сразу услышать звучную матершину, льющуюся рекой изо рта Владислава Ветрова.

Я иду на звук — и выбредаю в гостиную. Влад в распахнутом на груди халате и пижамных штанах лежит на диване, и над ним склонился высокий, бритый под ноль мужик. Скользнув взглядом по комнате, я замечаю рядом с коленом мужика разложенный чемоданчик с лекарствами, а приглядевшись к его занятию, вижу, что он занимается шитьем…

Господи, рана выглядит просто кошмарно. Как Влад с ней вообще вчера ходил?

— Я говорил, что вам нужна анестезия, — укоризненно замечает врач, затягивая на стежке узелок, — один укольчик — и проснулись бы вы уже зашитым.

— Я и так проспал двенадцать часов, — сухо отрезает Влад, — шейте, Денис Витальевич, мои впечатления вообще никак не относятся к вам. Хотя… Если они так вам мешают… Цветочек, иди сюда…

Притаившаяся в дверях, я оказываюсь совершенно не готова к тому, что меня заметят и даже позовут, поманят к себе… Я подхожу как в полусне — Влад стискивает мою дрожащую руку в своей крепчайшей.

— Смотри на меня, — неожиданно это звучит как просьба. И выполнить её оказывается сложнее, чем кажется, ведь внутри меня трясутся все поджилки разом.

Но он-то смотрит на меня… И отвести глаза первой — просто нереально. Просто стою, просто умираю, без единого звука — прямо как Влад…

Нет, правда, в комнате больше не звучит ни единого матерного слова, хотя Денис Витальевич возится со швами еще порядка четверти часа. И никак не заметно, что Влад давит в себе боль. Он будто от неё… отключается. Смотрит на меня и отключается. Даже улыбается слегка…

— Девушка, пойдемте к нам, в анестезиологи. Какая экономия будет на препаратах, — насмешливо комментирует врач, заканчивая со швами и что-то быстро строча на рецептурном бланке.

— Обойдетесь, — бесстрастно комментирует Влад, — это только мой морфий. И я на нем женат не просто так, а чтоб ни с кем не делиться.

Это совершенно неожиданные для меня слова сейчас. Такое ощущение… Такое ощущение, что он даже не думает от меня избавляться. Как такое возможно?

— Перевязку сделать или вы сами?

— Сами, — коротко отрезает Влад, не спуская с меня взгляда, — мы ведь справимся, Цветочек?

Я киваю, хотя сам смысл вопроса еле улавливаю. Справиться с перевязкой? Это такие мелочи, в сравнении даже с тем, что он вчера для меня сделал. Так что… Я приложу все усилия.

Врач едко фыркает, будто даже и не сомневался в ответе.

— Ну давайте, госпожа медсестра, приступайте. Я проконтролирую.

У меня подрагивают руки всякий раз, когда пальцы оказываются поблизости от раны. Но к своей маленькой, нерешительной гордости — врач комментирует мою перевязку только один раз, когда ему кажется, что я накладываю бинт не очень плотно.

— Что ж, утешает, что я оставляю пациента в ответственных руках, продолжайте в том же духе, — с этими словами Денис Витальевич и уходит, оставляя мне кучку бинтов, а Владу — рецептурный бланк со схемой приема препаратов.

И наступает тишина. Мы одни. Одни! Сидим рядом на диване, и я так боюсь поднять глаза, что даже на стену кажется проще залезть.

— Тебе нужен врач? Может быть, психолог? — Влад продолжает свой допрос. — Ты была в шоке вчера, может быть, тебе нужна помощь по преодолению этой ситуации?

Господи, боже…

От такой заботы можно с ума сойти…

Понять её — у меня не получается. Зачем это все? Для меня, для грязной, запятнанной, все эти знаки внимания? Я знаю, что мой муж — жесткий человек, даже местами жестокий, но не будет же он вот так трепетно заботиться обо мне, чтобы потом вышвырнуть.

Как бы то ни было — Влад терпеливо ждет ответа. И прежде чем его дать, я прислушиваюсь к эмоциям внутри себя.

— Не сейчас, — прошу честно, — я еще не готова об этом говорить… Нужно дать время… Остыть. Позже… Я не откажусь, пожалуй.

Влад кивает, принимая мой ответ. Между нами снова повисает тишина, во время которой я никак не могу найти в себе силы поднять глаза. Веки будто отлиты из самого тяжелого металла в мире.

А вдруг я подниму глаза и увижу презрение в его взгляде?

— Боишься меня? — голос Влада звучит хрипло, когда он проводит ладонью по покрывалу рядом с моим бедром. Меня задевает только кончиком ногтя, но кажется — будто по ноге прочертили тигриным когтем, раскаленным в жерле вулкана.

Я нервно встряхиваю головой, показывая, что нет, не боюсь. Как такое вообще могло в голову прийти?

— Не ври, — голос Влада становится жестче, — на твоих глазах я вчера покалечил двоих человек. Хочешь сказать, что для тебя это совершенно не имеет значения?

— Мразей, — мой голос звучит сипло, и мне приходится прочистить горло, чтобы говорить нормально, — ты покалечил двух мразей. Мне… Мне их не жалко. Совсем не жалко. Я ужасная, я знаю…

Его ладонь накрывает мою щеку, палец — будто перечеркивает губы, запрещая продолжать.

Я точно знаю, что сказала правду. Что вчера, когда он ворвался в охотничий домик, когда с размаху пнул Муратова в грудь, отшвыривая от меня, я подумала…

Боже, какой же сильный…

Его расправа была быстрой, кровавой, жестокой…

Будто у дикого разъяренного носорога, защищающего свою самку от стаи диких шакалов.

И я им любовалась. Торжествовала в ту секунду. Наслаждалась каждой секундой того, что это — ради меня! Это я — самка этого носорога. Меня он защищает.

Что ж, я уже давно не светлая, невинная девочка, мне стоит это принять.

Я тыкаюсь Владу лбом в плечо. Несмело и дерзко, точно зная, что такие вещи нужно заслуживать, но может быть, хоть напоследок он это мне позволит…

— Ты… Разведешься со мной?

Так странно. Я едва нахожу в себе силы это спросить, но реакция Влада проявляется незамедлительно, и она совсем не та, которой я ожидала.

Он падает на меня, валит на спину, одной рукой — с силой сгребая мои волосы, второй — впиваясь в бедро. Жадный рот жалит мою шею, болезненно и сладко закусывая на ней кожу.

Это ужасно — то, что сейчас я только сильнее его хочу. После вчерашнего — меня должно тошнить от одной только мысли о близости с мужчиной. А я завожусь даже не с полоборота, а с одного только звона ключей зажигания. Господи, какой же сильный… Какая же я хрупкая в его руках… Как былинка. Нет… Как маленький цветочек с тонким стебельком. И он — может меня сломать, вот только не ломает, просто крутит, вертит в пальцах, истязая…

— Забудь про развод! — Влад это рычит, почти яростно. — Просто вытряхни эти мысли из своей головки, Цветочек. Я не дам его тебе. И тебя никому не отдам.

Наверное, это должно звучать страшно. Я же корчусь почти в экстазе от этих слов.

— Но почему, почему? — мои страхи все равно рвутся наружу. — Ведь ты все знаешь теперь. Знаешь про мою грязь. Знаешь, что я…

Он снова зажимает мне рот, не давая из него вырваться и звуку.

— Ты — моя жена! — в ярко-синих глазах моего мужа клубится всепожирающая голодная тьма. — Запомни это, Маргаритка. Вырежи себе где-нибудь. Набей тату, чтобы не забыть. Ты — обречена быть моей. Я так решил. Никуда от меня не уйдешь. Никуда не денешься!

Каждое слово — будто бьет в яблочко. Снова. Снова. Снова!

С каждой секундой я все сильнее подыхаю от желания задохнуться его силой до конца. И пусть это будет без церемоний, пусть это будет сильно, болезненно, лишь бы это был он. Он — уничтожающий мой страх на корню. Он — завоевавший меня стремительно и бесцеремонно. Он — мой любимый мужчина.

— Ты обещаешь? Что я никуда не денусь?

— О, да! — по губам моего мужа змеится самоуверенная улыбка. — Торжественно клянусь!

Лучших слов он мне сказать не мог.

Мы хватаем друг друга за все подряд, стремительно скатываясь от откровенного разговора к грязному грубому соитию. В какой-то момент я замечаю болезненность, проступающую в лице Влада и проворачиваю маневр с переменой мест слагаемых.

Да! Так лучше. И ему — его рана беспокоит его существенно меньше, и мне, потому что так… Так, пожалуй, откровеннее. Лично для меня. Как признание в том, что с этим мужчиной для меня границ просто нет.

«После» находит нас тяжело дышащими, измотанными до предела со сбитой, частично сорванной, частично — и порванной одеждой. Моя блузка висит на одной пуговице и липнет к влажной от пота коже. И снова надо идти в душ, но я все равно лежу рядом с мужем и никак не могу оторвать от него глаз. Будто мы ими срослись.

Он тянется ко мне пальцами, без спешки, будто боясь спугнуть. Я — прижимаюсь к его ладони и жмурюсь от удовольствия.

— Если хочешь знать, — Влад чуть улыбается, придвигаясь ближе ко мне, — я знал о твоем темном прошлом уже давно. Раскопал анкету с профиля на сайте эскорт-услуг. Потом — поймал твоего бывшего, и мы с ним… побеседовали. Мне было интересно. Ему… Навряд ли.

— Боже, — мои щеки начинают гореть от стыда, — и ты женился на мне… Зная?

— Цветочек, — Влад снисходительно покачивает головой, — если ты думаешь, что я принимаю подобные решения, не взвесив все за и против — ты еще наивнее, чем я о тебе думал. И это даже не плохо, должен же быть хоть один наивный человек в семье. Я долго смотрел на тебя. Наблюдал твои привычки. Размышлял на тему, готов ли я поступиться своей независимостью ради этого брака.

— Ты не был готов, — я припоминаю первые наши дни, — ты постоянно требовал, чтобы я помнила свое место. И прав ты мне отвел не больше чем чайнику.

— Ты ведь знаешь, в чем было дело, — тон Влада становится глуше, — в чем оно заключается и сейчас. Я схожу по тебе с ума. Не могу от тебя отказаться. И это самое эгоистичное, что я делаю, с учетом предстоящей мне операции. Я даже думаю, что, может, мне не стоит на неё идти. Пробуду с тобой столько, сколько смогу. Дам время нам хоть ненадолго. Позабочусь о том, чтобы после на тебя никто даже косо взглянуть не посмел.

— Нет, — я впиваюсь в его пальцы со всем отчаянием, — ты мне другое обещал! Влад!

— Обещал, да, — он признает это с сожалением и придвигается ко мне вплотную, склоняясь к волосам и щекоча мне щеку своим дыханием, — но у меня вероятность в тридцать процентов остаться парализованным овощем до конца жизни. Неужели тебе так хочется, чтобы наше с тобой время кончились быстро, Маргаритка?

— Да как ты смеешь! — я аж задыхаюсь от всколыхнувшегося негодования.

— Тридцать процентов — это много, Цветочек. Не говоря уже о том, что дрянь может оказаться злокачественной и тогда это все напрасно. Я могу даже не восстановиться после операции. Сдохну прямо там, в клинике. И у меня не будет даже нескольких месяцев с тобой.

— Сколько у меня было шансов на то, что ты выживешь после покушения?

— С учетом кевлара…

— Я не знала ни про какой кевлар, — от злости я даже перебиваю, что с Ветровым почти никогда не удается провернуть, — я сидела там в сарае и молилась за тебя, хотя знала, что при прямом попадании из пистолета шансы выжить почти нулевые. А сколько шансов было на то, что ты меня найдешь? Успеешь до того, как эти утырки возьмутся за меня вплотную? Еще меньше. Тут уже дело даже не в том, что я не знала. Просто так совпасть по времени… Я не знаю, как это у тебя получилось. Но после всего этого ты мне говоришь про шансы? У тебя семьдесят процентов зачать своего наследника тем способом, который для этого предусмотрела природа. Семьдесят процентов быть со мной не пару месяцев, а всю свою чертову жизнь. И ты…

Конечно же, эта свинья затыкает мне рот своим. Когда хоть он давал мне договорить до конца. И вот он — тот случай, когда я возмущена, кусаюсь, брыкаюсь, луплю его по плечам, а он только усиляет напор, будто надеясь языком пробить мое горло. И так, пока я не слабею от усталости и нехватки воздуха. Только после этого он дает мне пару глотков свободы. Нависает надо мной, любуется с выражением лица истинного триумфатора. А потом наклоняется ближе.

— Сегодня же куплю билет в Израиль. Отпишусь, как приеду в клинику. Теперь ты спокойна, Цветочек?

Боже…

Поверить не могу!

У меня получилось?

Так, может, получится не только это? Шальное ощущение собственной силы, значимости в его глазах кружит мне голову, и я решаюсь!

— А можно мне с тобой? Пожалуйста!