Глава 21

Илья Кравцов Если бы я верил в карму – сказал бы, что это расплата. Если бы верил в Бога – подумал бы, что это испытание. Но я врач. И потому знаю: это просто статистика. Жестокая, как скальпель в руках студента, и честная, как время. Я смотрел на монитор. На серые срезы. На опухоль в правой лобной доле. Она была как сгусток ночи среди дня. Злая. Подлая. Растущая. – Гадина, – прошептал я. Рядом лежали новые анализы. Свежие, как порез. Всё подтвердилось… и даже хуже. Оказалось, что времени совершенно нет. Когда я вижу её воочию, мне, наверное, очень хочется верить, что она ещё о-го-го… Выдержит, даст мне столько времени, сколько нужно, чтобы спасти… Чтобы найти обходной путь… Варианты операции… Но пока… Всё, что я вижу на экране, говорит мне лишь о том, что пора бы попрощаться. Не могу. Не хочу! Аневризма. Образование с признаками роста. Признаки повышения внутричерепного давления. Функциональные нарушения левой стороны тела. Периодические эпизоды головной боли с риском субарахноидального кровоизлияния. Чёрт побери. Я опустился в кресло. Захотелось курить, хотя я бросил лет десять назад. Пальцы дрожали. Не от страха – от бессилия. Она умирает. Не медленно. Не философски красиво. А физиологично. Молча. Внутри. Как будто кто-то нацепил ей на голову таймер и щёлкнул тумблер. Я набрал Громова. – Ты один? – Ну… – голос был привычно сонный. – Теперь уже да. Кот сбежал, жена спит, ребёнок где-то под одеялом, второй у бабушки. Что случилось? – Василиса. Я отправил ему всё. Пауза. Женька читал. – Сколько времени? – спросил он через минуту. – Недели три. Может, четыре… Не больше. – Бл*дь… Я только вздохнул. – Илья… – голос его стал жёстче. – Это оперировать надо. Срочно. Тут нет варианта «подождать». Ты сам знаешь. – Я знаю. Я просто… не уверен. – В себе? – В системе. В условиях. В том, что у нас нет того, что нужно для этой операции. Я смотрел на эти снимки и понимал: без навигации, без нейроассистентов, без фрезы с микрокалибровкой – это не операция. Это… эксперимент. – Надо говорить с Олеговичем… – Он не даст добро. – Слушай, братан, он мужик с понятиями. Не даст добро, так подскажет, куда двигаться. У него связи точно есть… К тому же если обозначить, что тут личный вопрос… – Если это обозначить, – перебил я друга, – он лишь посочувствует. Сам знаешь, что объективность в наше время много значит. – За спрос бабки не берут, друг. Я завтра ещё Романову звякну. После его бесконечных командировок есть вариант нарыть кого-то, кто захочет рискнуть. – Я понял… Положив трубку, я долго ещё сидел и смотрел в одну точку, не в силах даже здраво соображать. Теперь я, как никто другой, начинаю понимать, почему врачи не оперируют близких. Слишком высоко вовлечение, слишком много личного… Но сдаваться я не намерен. Я связался со Стрельцовым. Он не спал. Конечно. Этот клыкастый волк вечности вообще когда-нибудь спит? – Что у тебя? – спросил он, даже не поздоровавшись. – Василиса. Снимки. Я услышал щелчок – он открыл файл. Секунда, вторая, третья… – Чёрт. А у нас там в клинике, случайно, не лежит набор чудес, на всякий случай? – Игорь… – Ты сам понимаешь. Это нужно делать под контролем нейронавигации. В этом весь Стрельцов. Правда-матка – это первое, что он режет, когда встаёт острый вопрос, не даёт ложных надежд и не делает из всего этого высокопарный диалог. Просто чистая правда, чтобы здраво оценивать ситуацию. – Я понимаю. – Илья… Это твоя больница. Ты – главный по мозгам. Но ты знаешь, что комиссия не пропустит. Это риск. Адский. – Я знаю, – тихо сказал я. – Если хочешь попробовать – надо думать не о протоколе. Надо искать обходной путь. Где-то, где можно сделать это по-человечески. Где есть оборудование, возможности. Иначе ты просто её убьёшь. – У нас нет времени, – прошептал я. – Тогда либо риск, либо смерть. – Спасибо, Игорь. Я перезвоню. Отключился. А потом просто сидел. Молча. В тишине. Слушал, как тикают часы на стене. Каждое «тик» – как маленький выстрел. Каждое «так» – как гвоздь в крышку. Я помнил, как держал её за руку в тот вечер, когда она была ребёнком. Как вытаскивал из машины. Как обнимал, как она цеплялась за меня, будто я последняя надежда. И сейчас она снова держится. И снова – за меня. Но у меня на счету уже был один труп. Похожая операция. Парень. Ему было двадцать один. Всё шло идеально. Его ситуация была гораздо проще, да и рисков почти не было… Но тут срабатывает вселенская несправедливость. Кровоизлияние. Ничего не предвещало беды… Всё должно было пройти идеально! А на деле… пустота. Потом родители. Мать, рвущая на себе волосы. И я, с руками по локоть в вине. Я не забыл. Я встал. Прошёлся по кабинету. Заглянул в зеркало – и не узнал себя. Глаза – чужие. Челюсть напряжена. Щетина вросла в кожу, как мрачное напоминание: не живёшь, а существуешь. Василиса… Если бы ты знала, как страшно быть тем, за кем идут, надеясь, что он не подведёт. Но она смотрела на меня. Не как пациент. Как человек, который доверяет. Как девочка, которой некому больше верить. Я открыл ноутбук, снова посмотрел на снимки. Серое. Пятно. Сдавленные участки. Смещение. И всё, что я мог – это сидеть и смотреть? Я закрыл ноутбук. Сел обратно. Опёрся лбом о ладони. А потом – тихо. Просто, как будто говорю сам себе: – Я не дам тебе умереть.