Глава 29

Илья Кравцов. Иногда я всерьёз думаю, что где-то в параллельной вселенной я всё-таки умер в той аварии, а теперь мой личный ад выглядит как череда бесконечных коридоров, больничных ламп и приказов «Я ТЕБЕ ЗАПРЕЩАЮ ЭТО ДЕЛАТЬ!» С утра всё было как во сне. Тело не слушается, мозг жужжит на фоне, как старая микроволновка. Я сидел у палаты Василисы всю ночь. Рядом, как проклятый стражник без доспехов, без права на сон и на слабость. Рядом со мной всегда также кто-то находился… Меня натурально пасли. С момента, как я сделал надрез в той операционной в голове у Василисы, мне было запрещено приближаться к оборудованию и лечению моих пациентов. Правда, на устные консультации это не распространялось. Двуличные сволочи. Но и я сам не мог бросить всех своих. Да, оперировать я не брал, но консультировал и контролировал лечение. Мысленно, конечно, находился далеко за пределами палат… Там, в реанимации, рядом с ней… Она жила. Это главное. Я уже собирался зайти к ней, когда появился силуэт на горизонте. – У тебя вид как у прокажённого, – сообщила Ярослава, прислонившись к стене с чашкой кофе. – Или как у хирурга, который провёл ночь на полу в реанимации, нарушив пару десятков законов. Хотя… хм. Погодь-ка. Это ведь буквально ты. – Доброе утро, сестрёнка, – буркнул я. – Есть ещё какие-то шуточки? Или это пока всё? – Пока всё. Но я пришла не для этого. Тебя ждут. В кабинете главврача. Со всеми пирогами. – Зашибись. – Ну это было очевидно, не так ли? – хмыкнула она, а потом повернула голову в сторону койки, на которой лежала Василиса. Я выпрямился. Кости затрещали, как ржавые рельсы под трамваем. Подошёл к стеклу и ещё раз глянул в палату. Василиса спала. Или, по крайней мере, выглядела как человек, у которого сердце снова отбивает ритм. Ярослава замолчала, увидев, как я смотрю. – Ты, правда, на всё готов, да? Я ничего не ответил. Только кивнул. А разве можно быть как-то иначе? Когда я вошёл в кабинет Виктора Олеговича, там уже сидели все: комиссия в полном составе, несколько заведующих, юрист и сам главврач. Каждый – с папкой, каждый – с выражением лица, будто я только что продал больницу китайцам за биткоин. Кабинет Виктора Олеговича всегда напоминал мне старый фильм о разведчиках: кожаные кресла, массивный стол, словно вытесанный из дерева вручную, запах табака, впитавшийся в стены, даже если он не курил последние лет десять. На стене за ним – часы, которые всегда отстают на семь минут. Никто их не чинит. Символично, наверное. Тут вообще всё не о времени, а о весе решений. Я вошёл и на пару секунд замер на пороге. Против меня – целая армия. Слева от стола – Марина Павловна, заведующая терапией, женщина с лицом «я родила вас всех из статистики и могу туда же отправить». Она листала бумаги, как будто уже заранее знала, что я виновен. Рядом с ней сидел Козлов, зам по медчасти, с вечно кисло-съёженным выражением и трясущейся ногой, будто он опаздывал на суд, где его уже объявили виновным. Чуть дальше – мужчина с бейджем «юрист». Видел я его один раз – когда перепутал парковку и случайно встал на место главврача. Тогда он молча отдал мне повестку, как будто был судом присяжных, исполнителем и воронком одновременно. У стены – ещё двое из комиссии. Кто-то из администрации. Фамилии не помню, лица – тем более. И, конечно, Виктор Олегович. Стоял у окна. Спина ровная, руки за спиной, как у генерала перед расстрелом своего любимого подчинённого. Все повернулись ко мне одновременно. Как в плохом сериале: медленно, синхронно, с выражениями «ну что ж ты, Илья…» Я мог бы уйти. Развернуться и сказать, что у меня операция, пациент, кофе в капельнице. Но я остался. Потому что в этой комнате решалось что-то большее, чем должность. Решалась моя жизнь. И её тоже. – Проходи, Илья, – сказал Виктор Олегович. – Присаживайся. Хотя, знаешь, можно и стоя. – Лучше стоя. Меньше вероятность, что я что-нибудь шваркну в стену, – хмыкнул я и встал у окна, скрестив руки. Он кивнул. И тут началось. – У нас есть выписка из карты. Вы провели операцию без согласия пациентки, нарушив федеральные приказы Минздрава, этические нормы, да и вообще – здравый смысл! – выпалил один из комиссионеров, тыча пальцем в бумаги. – Девушка была в критическом состоянии. Любая задержка грозила летальным исходом, – спокойно ответил я. – Решение было принято не на эмоциях, а на основе данных. – У вас не было никакого права! – вскинулась заведующая реанимацией. – Вы подвергли риску репутацию клиники! Её могли не спасти! – Но мы спасли, – я посмотрел на неё прямо. – И ещё не всё кончено. Виктор Олегович смотрел молча, постукивая пальцами по столу. Потом поднялся и подошёл ближе. – Ты понимаешь, Илья, чем ты рисковал? – Всем, – ответил я, не отводя взгляда. – И я бы сделал это снова. – Ради кого? Ради домработницы, которой ты даже не родственник? – Ради человека, которому больше никто не дал бы шанс. Тишина навалилась на кабинет как мокрое одеяло. Потом кто-то откашлялся, и Виктор Олегович резко хлопнул ладонью по столу. – Достаточно. Я не собираюсь здесь устраивать цирк с конями. Ты… – он ткнул пальцем в меня, – уволен. С сегодняшнего дня. Сразу после оформления бумаг. – Уже подготовлены, вы же знаете, – сказал я и положил свою папку на стол. – Я знал, что так будет. – Господи, ты сумасшедший, – пробормотал он, будто ожидал, что я буду сопротивляться. – Ты знаешь, сколько ты потеряешь? – Всё, – я кивнул. – И если бы это спасло ещё одну такую, как она – я бы потерял ещё больше. Я вышел из кабинета с лицом каменного Будды. В коридоре ждали все. Громов, Романов, Стрельцов. Настоящие придурки. Мои придурки. – И чё? – первым спросил Громов. – Уволен, – сказал я. – Ну наконец-то, – кивнул Романов. – А то сколько можно терпеть эту бюрократию? – Мы с тобой, брат, – сказал Громов. – Всех нас не уволят. Мы войну прошли. И через такую хрень тоже пройдём. – Василиса? – спросил Стрельцов. – Спит. Пока… – я замолчал, потому что… С противным писком зазвенел в кармане телефон, а Смарт-часы засветились, уведомляя о сообщении из реанимации. Она уже не спала… Я бросился в реанимацию, чуть не сбив медсестру с каталкой. Прямо на ходу стащил с крючка халат, натянул маску, забыл бахилы, но кого это волновало? Она лежала в полутени, бледная, но живая. Сердце у меня грохотало, как молот. И вот – её ресницы дрогнули. Я подался вперёд. Медленно. Осторожно. Как будто любое слово может её испугать. – Василиса… – выдохнул я. – Ты со мной. Слышишь? Всё хорошо. Она моргнула. Несколько раз. Потом перевела на меня взгляд. В глазах – растерянность. Оцепенение. Недоверие. – Кто… вы? – прошептала она. Я застыл. Звук капельницы, щелчки монитора, лёгкий писк датчиков – всё вдруг оглохло. Я стоял посреди своей же реанимации как чужой. – Это я, – сказал я хрипло. – Илья. Всё хорошо. Ты в больнице. Ты в безопасности. Она смотрела, будто впервые. Как на незнакомца. Сердце моё… сжалось. Это был не укол. Это была ампутация. – Не… уходите, – прошептала она. – Пожалуйста. Я ничего не помню… но мне страшно. Я сел рядом. Осторожно взял её руку. Сжал. – Я не уйду, – сказал я. – Ни за что. И впервые за всё это время – позволил себе дрожь. Я её не отпущу. Даже если она забудет меня навсегда – я всё равно напомню. Я снова заставлю её полюбить меня. С нуля. С первого взгляда. С первого глотка кофе. Сначала так. А там – как она скажет.