Глава 29. Медленно

Дрейк Зартон.

Отстраняюсь, чтобы видеть её. Плавно вторгаюсь в неё снова, внимательно всматриваясь в её лицо.

Погружаюсь ещё. И ещё. Медленно. Осторожно. Размеренно. Наблюдая, как последние отголоски боли на её нестерпимо красивом лице уходят, сменяясь чистым наслаждением.

В этот миг приходит решение. Заполоняет сознание, заглушая всё.

Не знаю, что это со мной, как это возможно, но никогда не врал себе. И сейчас не буду.

Сделаю всё в моих силах, чтобы она никогда больше не испытала боль.

Это решение помогает… Продолжаю двигаться — медленно.

С чудовищным, титаническим усилием воли, заставляя своё тело, созданное для грубой силы и яростного темпа, двигаться с непривычной, мучительно медленной плавностью.

Каждый толчок сдержан. Каждое движение предельно осторожно.

Я прислушиваюсь к каждому её вздоху, к малейшему изменению в её теле, готовый тут же остановиться, если снова увижу даже тень боли на её лице.

Мой хвост парализован этим новым законом. Он лежит неподвижно, все шипы спрятаны, жало втянуто.

Целую её снова. Не так, как самку своей расы — сильно, грубо, вызывая на поединок телами и хвостами.

Нет. Здесь другое. Неведомое. Я мягко целую её шею, плечи, ключицы, и губы мои касаются кожи с такой осторожностью, будто она из лепестков, что вот-вот осыпятся.

Сдерживаю желание кусать, оставлять метки — инстинкт, сидящий в крови каждого рихта. Вместо этого я просто дышу её запахом, впитываю его, легко касаюсь, и этого достаточно, чтобы… испытывать ни с чем не сравнимый кайф.

На её же лице — удовольствие и жажда большего.

Под действием каудала, её собственного возбуждения и моих немыслимо осторожных движений, Алекс совсем расслабляется. Дыхание становится глубже, ровнее.

Её губы приоткрываются, и из них вырывается тихий, томный стон.

Неожиданно этот звук становится для меня большей наградой, чем любая победа на поле боя или самый выгодный контракт.

Первый раз. В вентиляционной шахте. На решетчатом полу. После падения.

Мысли, которые должны вызывать новую волну ярости, теперь подпитывают мою решимость.

Так быть не должно. Но раз уж так вышло… Космос свидетель. Я сделаю всё, чтобы она запомнила это не болью и страхом, а удовольствием. Чтобы её первым воспоминанием об этом была не грязь и металл, а то, как её тело ответило. Как оно горело. Как отдавалось.

Именно это становится сейчас единственной значимой вещью во вселенной. Жизненно важной. Более ценной, чем следующий вдох.

Я изменяю и ускоряю ритм, нахожу тот, на который она откликается лучше всего — не глубокий и мощный, а более плавные, сдержанные, прочувствованные проникновения.

Моя рука скользит между наших тел, находит большим пальцем клитор, и я чувствую, как она вся вздрагивает, и новый, сладостный стон срывается с её губ.

Я ласкаю её, руководствуясь не своим опытом, а её реакциями, каждый раз, когда её тело сладко сжимается вокруг меня, отмечая это в памяти как победу.

Продолжаю бороться с собой каждую секунду. С инстинктом погрузиться глубже, двигаться быстрее, захватить, обладать по-настоящему.

С дикой, рихтовской частью себя, которая рвётся на свободу.

Но я загоняю её в самые глубины, натягивая волей так туго, что почти слышу скрип собственных сухожилий.

Эта борьба изматывающая, болезненная в своём роде. Но она того стоит. Ведь сейчас Алекс дрожит подо мной в нарастающем, безудержном наслаждении.

Когда её тело вдруг напрягается, выгибается, и она вскрикивает, уткнувшись лицом мне в шею, я чувствую, как что-то внутри меня разжимается.

Не просто физическое напряжение, а та железная оболочка, в которую я сам себя загнал. Ледяной зажим воли, сковывавший каждый мускул, вдруг лопается, как тонкая плёнка, и высвобождает то, что было внутри.

Справился с собой.

Я могу это контролировать.

Не как надзиратель, заковавший зверя в цепи. А как укротитель, нашедший гармонию с дикой силой внутри себя.

Уверенность приходит: я могу дать ей свою силу, не сломав её. Могу дать страсть, не причинив боли.

Это открытие — освобождение, острее любого оргазма.

Алекс содрогается подо мой, цепляется за плечи, кончает так, что я чуть снова не теряю контроль.

Но я не срываюсь. И не прекращаю движение.

Наоборот. Всё во мне меняется. Ритм. Качество движения. Из сдерживаемого оно становится… естественным. Бесконечно плавным.

Нет больше резких толчков, только непрерывное, глубокое, волнообразное скольжение.

Мне больше не нужно бороться. Моё тело само находит этот новый ритм — древний, как само море, и нежный, как её дыхание.

И тогда на меня обрушивается… неимоверный кайф.

Такого со мной ещё не было. Никогда.

Это не то яркое, взрывное наслаждение, что я знал. Не яростный всплеск, после которого следует опустошение.

Глубокое, всепоглощающее блаженство. Оно течёт по мне тёплой, густой рекой, наполняя каждую клетку.

Каждое неспешное размеренное движение в её горячей тугой глубине, каждый её тихий, захлёбывающийся стон в ответ — всё это складывается в ощущение невероятной, ослепительной правильности.

Любуюсь моим сокровищем.

Её лицо, залитое румянцем, с полуприкрытыми глазами, в которых ещё плавают отсветы недавней вершины. Губы, влажные, приоткрытые. Растрепавшиеся рыжие волосы.

Она ослепительно прекрасна. В своей хрупкости, в этой невероятной, человеческой уязвимости, в полном доверии, с которым сейчас отдаётся мне, вызванным мною волнам удовольствия.

Её запах теперь не просто феромон, сводящий с ума.

Он… её суть. Сладкий, пряный, с нотами чего-то чистого и звонкого.

Я падаю в него с головой. Позабыв про всё. Про вентиляционную шахту, про задание Кайса.

Моё тело движется само, повинуясь этому новому, глубокому знанию.

Оно знает, в каком темпе и как глубоко погружаться, чтобы она стонала громче. Когда замедлиться, давая ей накопить напряжение, и когда снова ускориться, увлекая за собой.

Мой хвост… он оживает по-новому. Ласкает её. Плавно скользит по её изящному тонкому телу, обвивая, вырисовывая в чувствительных местах мягким, без шипа, кончиком нежные круги, заставляя её вздрагивать и прижиматься ко мне сильнее.

Хвост становится продолжением моей новой нежности, ещё одним способом усилить удовольствие.

Да, её наслаждение становится для меня самым беспощадным, самым опьяняющим афродизиаком похлеще самого забористого каудала.

Каждый её сдавленный вздох, каждый новый, более высокий стон, каждое судорожное сжатие её внутренних мышц вокруг моего члена — всё это будит во мне не просто ответное возбуждение, а какую-то дикую, ликующую гордость и жажду давать ей ещё больше.

Я вижу, как её удовольствие нарастает снова. Не так стремительно, как в первый раз, а медленнее, глубже. Она уже не зажмуривается, а смотрит на меня сквозь мокрые ресницы, её взгляд чуть мутный, потерянный в наслаждении, но осознанный.

Алекс видит меня. И в этом взгляде светится та же жажда, что и во мне.

Когда её тонкое тело начинает содрогаться подо мной в новом наслаждении, что-то окончательно и бесповоротно щёлкает внутри меня.

Я больше не сдерживаюсь. Нет нужды. Потому что в этом новом ритме, в этой гармонии, моя сила — не угроза, а часть танца. Мощное, глубокое течение.

И начинается нечто неописуемое.

Чистая, чувственная гармония.

Каждый нерв в моём теле настроен на неё.

Я больше не думаю — я чувствую. Мельчайшую дрожь её кожи под моими ладонями, когда они скользят по изгибу талии, по округлости бёдер, ласкают грудь.

Чувствую, как её внутренние мышцы, тесные и влажные, то сжимаются вокруг члена, то расслабляются, принимая меня глубже.

Теперь я познаю её тело. Лёгкое движение моих бёдер по одной траектории заставляет её закидывать голову и закусывать губу. А по другой — приподниматься навстречу, с тихим, хриплым стоном.

Если замереть на мгновение, полностью погружённым в неё, и лишь слегка, едва заметно, повращать тазом, она издаст высокий тихий звук, от которого у меня темнеет в глазах.

Её удовольствие становится моим главным топливом, моей единственной целью.

Я оттягиваю собственную разрядку с таким самообладанием, на которое раньше и не подозревал себя способным, особенно в сексе. Острая, горячая точка нарастания где-то в глубине — я отодвигаю её, гашу глубоким вдохом, фокусируясь на её лице, на её дыхании, на малейших признаках того, что новая волна оргазма начинает подниматься в ней.

Эти волны приходят снова и снова.

Её оргазмы такие разные… Изучаю, любуюсь ими.

И с каждым её пиком во мне растёт нечто монументальное. Не просто возбуждение. Это глубокое, непоколебимое блаженство.

Чистейший кайф, источником которого было не моё тело, а её. Видеть её такую — потерянную, беззащитную, потрясенную до глубины души тем, что её собственное тело способно на такое...

Я чувствую себя и творцом, и свидетелем этого чуда. И это наполняет меня такими эмоциями, что я готов продолжать вечно.

Но всему есть предел. Моё собственное наслаждение копится в основании позвоночника, жаркое, тяжёлое, обещающее взрыв невиданной силы.

Всё ещё держу его. Потому что не хочу, чтобы это заканчивалось. Пока она дрожит подо мной, пока её тело рождает эти мелкие, непрекращающиеся судороги даже между большими пиками, я счастлив так, как не был счастлив никогда.

И вот, когда её тело начинает особенно сильно содрогаться — долгой, изматывающей серией волн, — я понимаю, что больше не могу. Не потому что не хватило выдержки — вид её полной капитуляции перед тем, что я ей даю, сносит последние преграды.

Я позволяю себе наконец сфокусироваться на том огне, что пылает во мне.

Ускоряю движения, уже не такие плавные, а более мощные, но всё ещё — чудовищно контролируемые.

Я веду её к последнему, общему финалу.

Когда волна накрывает нас одновременно, нет разделения на «её» и «моё». Её крик смешивается с моим рычанием. А я… просто исчезаю. Растворяюсь в этом ощущении полного, абсолютного слияния.

Всё, что было мной — сила, контроль, ум, ярость, цинизм — всё это распадается на атомы.

Я перекатываюсь на спину, увлекая её на себя.

Мир далеко не сразу возвращается. А когда, это всё же происходит — он другой.

Я не знаю, как это назвать. Даже не думал, что испытаю что-либо подобное. Вся жизнь — сплошной вызов себе, но к такому, я точно был не готов.

Её дыхание выравнивается, становится глубоким, спокойным. Каудал делает своё дело — пик гормональной бури прошёл, теперь идёт отлив, несущий сон и восстановление.

Я лежу, глядя в чёрный потолок техно-колодца. Мыслей нет. Есть только физическое ощущение её кожи на моей. Её запах, теперь смешанный с запахом секса и моим запахом, накрепко въелся в кожу.

Обнимаю её, дышу её запахом... Постепенно способность думать возвращается.

Я нашёл решение. Я его реализовал. Максимально бережно, насколько это было возможно в данных условиях.

Но что-то щемит внутри. Не вина. Что-то другое.

Я смотрю на неё. Алекс обессиленно обмякла, её рука невесомо лежит у меня на груди.

Вспоминается падение. Дикий, слепой ужас не за себя — за неё.

И реакция хвоста. Защита. Понимание, что с такой высоты травмы точно будут.

Впрыск каудала как экстренной медицинской помощи. Чтобы даже если… дать шансы выжить, быстрее восстановиться от травм.

Хвост сам рванулся, выпустив шипы с жалом и впрыснув каудал. Моё собственное тело, мой самый древний инстинкт, признал её… важной. Жизненно важной для моего благополучия.

У меня были самые яркие, самые сильные, самые красивые женщины галактики. Все самки рихта. И ни с одной — ни с одной! — у меня не было подобного. Этого дикого страха потерять. Желания не просто обладать, а оградить от любого вреда, включая от меня самого.

Я всегда считал, что мой удел — оставаться одиноким хищником. Не может быть у меня своей самки. Быстрые, страстные, лишённые обязательств связи. Взаимная разрядка. И ничего больше.

Как может быть, что я испытываю подобное к Алекс?.. Слабая. Хрупкая. Человек.

И пахнет так, будто создана, чтобы сводить с ума именно меня. И она умная, упрямая, принципиальная. И она сейчас доверчиво прижимается ко мне в грязном техно-отсеке. А я лежу, удерживая её в объятиях, наплевав на такой роскошный шанс разом выполнить задание Кайса.

Осторожно, чтобы не разбудить, я притягиваю её ближе. Мой хвост, наконец успокоившись, мягко обвивается поверх её ног.

И глубоко плевать мне сейчас на всё остальное.

Пусть Алекс еще отдохнет, придет в себя. Тёплая, живая. В моих руках.

Всё остальное может подождать.