Глава 38. Вера

Я по глазам его поняла. Один короткий в несколько секунд звонок решил все. Он знает все. У меня ноги ватными стали вдруг, хочу шаг сделать и не могу. Протянула руки, словно умоляя.

Они не говорили даже ни о чем со своим телохранителем, действовали молча и слаженно. Дежнев шагнул вглубь комнаты, засунул босые, без носков ноги в ботинки, сдернул пальто с вешалки на стене. Щёлкнул выключатель оставляя нас в темноте, только из комнаты свет струился да из-за печной заслонки.

— Миш… — растерянно выдохнула я.

Первый раз так назвала. Мысленно не раз прикидывала, как произношу его имя. Миша, Мишка, Мишенька даже. Да только боязно было и неправильно словно. Как грозный и молчаливый Дежнев мог быть Мишенькой? А теперь ближе стал и роднее даже, да только поздно.

Но меня словно не было. Меня просто не замечали.

— Засаду организовать они не могли, — тихо говорил телохранитель. — Наши ребята здесь сутки здесь провели, все проверили, чисто было.

— Значит сейчас её готовят, — спокойно ответил Дежнев. — Пошли. Чёртова деревня…

— А она?

Жёлтый, тёплый такой, словно в издевку, печной свет от живого огня падал прямо на лицо Дежневу. И я видела, как он на меня смотрит. В его взгляде брезгливость. Возможно даже отвращение. Ещё недавно он смеялся моим неуклюжим шуткам, а теперь ему противно на меня смотреть. Я думала раньше, что я просто выше всех этих человеческих привязанностей, ни один мужчина не вызывал у меня желания ему принадлежать. А теперь все бы отдала только бы вернуть тёплый взгляд Дежнева, а не этот…

— А она пусть остаётся.

Они вышли в ночь тихо. Теперь не скрипнула ни дверь, ни единая предательская пословица. Тёмная дождливая ночь сразу укрыла, спрятала их. И от меня спрятала. Я поняла, что он уходит. Уже ушёл. А мне жизненно необходимо ему все объяснить. Сказать, что не могла иначе. Что Андрюшка, которого я только маленьким и помню, единственное, что у меня в этой жизни есть. И не мой он уже давно, но в сердце моём навсегда останется, пусть даже не помнит меня. Что мамы у меня никогда не было. Что бабушка рано состарилась в хлопотах о нас. Тотошку я люблю, но он собака. Не человек. Андрюшка это все, а они его забрали. Я бы все сделала, только он счастлив был… И что спала я с Дежневым не только ради брата. Я бы вновь и вновь делала это, до конца дней своих. Да что там, я бы столько этих дней отдала только бы просыпаться в кольце тёплых мужских рук. Его рук.

Я выбежала на улицу босая. Дождь, земля мокрая и холодная. Крикнуть хочется, но в каком бы я отчаянии не была, я помню, что темнота может прятать не только Дежнева. А ещё тех, кто должен был прийти за ним, наверняка уже пришёл и ждёт своего часа, высматривая, что происходит за окнами, завешенными узорчатыми пыльными занавесками.

Я бегу молча. Даже не вникая особо, куда. Казалось, сердце само приведёт. Оно привело в крапиву. Мокрая она не сильно жглась, но все равно колола, забросала пригоршнями холодной воды. Я попыталась найти глазами единственный на нашей улице фонарь, чтобы сориентироваться, куда бежать, но он не горел. Назло мне, а может чья-то заботливая рука специально его погасила…

Я выбралась из крапивы и выбежала на просторное картофельное поле. Сюда Дежнев не пойдёт, открытое пространство, его массивную фигуру оно будет прятать куда как менее охотно, чем щуплую меня. Куда он пойдёт? Что будет делать, как предугадать?

Где-то в стороне раздался гром. Осенняя гроза дело редкое, я замерла, ожидая, что мне показалось, но небо порезала молния, на мгновение осветив и струи дождя и пустое, совершенно без ничего картофельное, брошенное хозяевами несколько лет как, поле. Кроме меня на нем никого не было, я повернула в другую сторону.

Я совершенно не понимала, сколько времени прошло, возможно —  всего пару минут. Дождь припустил ещё сильнее, он не позволил бы ничего разглядеть и при более удачном освещении. Я вновь остановилась пытаясь понять, куда идти и как быть. Снова прогремел гром. И мне понадобилось несколько секунд чтобы понять — это не гром. Стреляли сзади, у меня дома. Следом раздался оглушительный Тотошкин лай.

Развернулась я сразу. Бежать за мужчиной, которого ты предала, пытаясь отыскать его в потемках под дождём, или помочь маленькому, беззащитному, полностью от меня зависящему существу? Я даже не думала. Бежала просто, срывая дыхание, подскальзываясь на мокрой земле, падая. Я была в носках, но оба уже потеряла, и наверняка ноги колола иссохшаяся за летние жаркие дни трава, но я не замечала даже. Не замечала того, что плачу. Дура, дура, дура.

Разнообразия ради я свалилась во дворе не в крапиву, а ту самую малину, что в первый роковой день приютила Дежнева. Колючкам малины, в отличие от крапивных, от дождя ничего не сталось, и они впились в моё тело с такой яростью и таким наслаждением, словно ждали этого момента всю свою малинью жизнь.

Я не сдержала вскрика — больно было очень. Распахнулась дверь дома осветив кусты, двор, машины. Машин было много, какие из них Дежнева, какие врагов? Я дернулась, слыша, как рвётся рубашка, павшая жертвой колючек.

— В кустах кто-то! — раздался радостный мужской крик. — Это он!

Наивные, горько подумала я, выбираясь. Эти кусты приютили его гораздо раньше, тогда же, когда вы его профукали. Я только ступила ногой на землю, свободную от диких зарослей малины, как большое и очень тяжелое мужское тело сбило меня с ног и накрыло сверху.

Моё лицо обхватили пятерней, которая грубо пахла потом и тонко — порохом. В лицо ударил яркий свет.

— Черт, — выругался тот, кто сидел на мне. — Девка! В расход её?

Меня тогда не пугало, что в расход. Накатило отупение, мысли ворочались медленно и нехотя, и только Тотошкин лай пробивался через эту броню. Ребёнок, мой собачий ребёнок плачет, а я помочь не могу.

— В расход? — спросил знакомый голос. — Здравствуй, милая.

Виктор подошёл ко мне ближе, присел на корточки у моего лица. Он держал над собой зонт, и капли, скатываясь с него, срывались и падали прямо на моё лицо. Но мне все равно было, я и так мокрая с ног до головы, словно снова в бассейне искупалась.

— Здравствуй, — сделав над собой усилие, ответила я.

— Предупредила его да? Ты рассказала ему?

Голос его до жути спокоен, словно его нисколько не волнует, что я отвечу, солгу ли я ему. Но у меня нет сил лгать да и не к чему.

— Нет. Позвонили ему. Не знаю кто, позвонили и он сразу ушёл…

— Тебя, стало быть, оставил?

— Оставил, — горько признала я.

— Ну что же, — потер довольно руки он и меня снова обдало каплями с зонта. — А мы не гордые, мы подберём. В машину её.

Мужчина встал с меня и грубо меня потащил. Ноги мои запинались, я падала, пыталась встать, но со мной не церемонились и тащили к машине волоком.

— Собака, — заплакала я. — Вдруг она ранена, позвольте мне хотя бы посмотреть!

— Ага, щас, — равнодушно отозвался мужчина.

Меня затолкнули в машину, дверь захлопнулась, отсекая меня и от дождивой ночи и от собачьего плача.