Глава 2.

Я в момент перестаю дышать, глядя на эти цветы и на сестру. Мне кажется, мои глаза сейчас вылезут из орбит от возмущения, а сердце вылетит из груди наружу. Но не могу ведь я ей рассказать. Это может напугать её. А нам это не надо.

– Лиз, ты чего? Как побледнела вся…Эй…

– А…Да… Всё хорошо…

Поворачиваю голову и смотрю на целый склад этих плюшевых зверей и поверить не могу. Это всё бред какой-то… Дурдом. Точно. Господи, он выжил из ума.

– Лииииизаааа, – зовёт меня сестра, а у меня по всей коже бегут мурашки, потому что я повторяю слова из записки его голосом, который, кажется, уже отпечатался у меня на подкорке. Как мне вынести то, что он со мной делает? А самое главное… Зачем он это делает?

– А к тебе никто не приходил, милая?

– Эм, нет… А кто ко мне придёт? – смеётся сестра. – Ну… Разве что были одноклассники и всё. Больше никого. И то сегодня только Варя была.

– Понятно, а подарки тебе передаёт медсестра, верно?

– Да, но она не знает, кто их отдаёт. Я пытала. Она говорит оставляют на стойке регистрации.

Вот сучоныш… Вряд ли кто-то даст мне просмотреть камеры. Какой же он гад.

– Понятно… Как ты себя чувствуешь?

– От новости, что меня тоже прооперируют, хорошо, конечно. Может даже с Пашей потом встретимся вне больничных стен, – добавляет сестра, улыбнувшись. А мне сейчас не просто не по себе, а морозит. Материализовавшейся дрожью катятся вниз каменные мурашки.

Так и знала, что он буквально везде вокруг, но не думала, что настолько.

– Обязательно встретитесь, – подбадриваю я сестру.

Сегодня прекрасный день, что касается операции. Я очень счастлива и даже мысли о Давиде не могут испортить моего приподнятого настроения. Я буквально витаю в облаках от положительных эмоций.

Выхожу из больницы, чувствуя себя растаявшей льдинкой. Со страхом просматриваю парковку, но, хвала небесам, его там не вижу. Сажусь в машину и уезжаю домой…

Скорее всего в понедельник утром будет проходить операция, значит, нужно будет заранее отпроситься, чтобы сидеть там… Мало ли что.

Подъезжая к дому, выдыхаю. Сегодня не день, а чистое спокойствие… Если не считать ту записку.

Но едва я захожу в подъезд, как тяжёлая рука в мгновение перекрывает мне доступ в лестнице.

– Привет.

– Господи… – чуть ли не выплёвываю собственное сердце. – Ты как здесь, Жора?! – выкрикиваю излишне эмоционально.

– Да я мимо проездом, вот решил зайти, помню же, где ты жила... Ты чего такая пугливая стала? Обидел кто? – спрашивает мой одноклассник и хороший друг, с которым мы много общались, но потом он переехал в соседний город, и мы потеряли связь. Давно я его не видела, а тут такое неожиданное появление.

– Да никто меня не обижал. Идём. Чаем напою.

– Идём.

Я рассказываю Гоше о матери и о сестре. Естественно, для меня всё это огромный удар. Столько боли мы пережили за эти два года. И он из добрых побуждений начинает доставать мне деньги.

– Ты что?! Гоша, забери, я обижусь! – тут же возникаю, выставив ладони вперёд.

– Лиз, слушай. Мне жаль, что я потерялся вот так. Но у тебя беда на беде. Возьми, тебе нужнее. Я же ничего за них не прошу. Пожалуйста, возьми. Я дальнобойщик, семьи нет, хули мне эти бумажки?! Бери говорю, – настаивает он, а мне так неловко, что я готова провалиться сквозь землю.

– Спасибо тебе, Гош. У тебя всегда было чистое доброе сердце.

– Ага, скажешь тоже, – отшучивается он, и мы вместе ужинаем. Полноценно. Я же всё-таки готовлю. Умею, как ни крути. Болтаем, вспоминая былые времена в школе и остальных одноклассников.

– Спасибо, давно домашнего не ел.

– Рада была услужить, – говорю, улыбнувшись. – Ну, тогда спишемся, созвонимся?

– Ага, я почапал… Всего тебе, мартышка, – заявляет перед уходом, припомнив моё старое прозвище. А я кривлю губы. Так оно мне не нравилось. Но я всё равно тепло о нём вспоминаю, как и о большинстве одноклассников.

Закрываю за ним дверь и прислоняюсь к двери спиной, вздыхая. Только собираюсь идти мыть посуду, как в дверь стучат, и я уж было думаю, что Гоша что-то забыл, поэтому бездумно открываю, а меня буквально силой проталкивают внутрь, прислоняя к стене. Какая же я дура!

У меня тут же сердце падает в ноги. Это просто тот самый ужас, которого я больше всего боялась. Патовая ситуация…

– Кто это?! – спрашивает Давид, сжимая челюсть, а его рука тем временем давит на мою шею, точно оставляя на ней грубые следы. У меня даже глаза слезятся от того, в какое дерьмо я вляпалась. И не заори сейчас, и ничего толком не сделай ему.

– Не твоего ума дело, – хриплю, пытаясь разжать его пальцы. Бью по грудной клетке, по лицу, да везде, где могу, но эти жалкие попытки нельзя назвать полноценными ударами. У него такая хватка, что любой бы позавидовал. Так и стою перед ним, еле дыша, вдыхая воздух из последних сил. Словно уже синею.

– Кто. Это. Был, – с расстановками повторяет, словно всаживает в моё нутро пули. – Я записал номер тачки, Лиза… Ответь по-хорошему.

Пыхчу, что есть силы.

– Одно…Классник…

– И чё ему надо от тебя? Однокласснику?

– Отпусти!

– Отпущу, а ты скажи мне. Он тебя трогал?

– Нет, блин! – толкаю его от себя, и чудом хватка ослабевает, а я тут же касаюсь своей шеи. Болит… – Какой же ты урод! Меня трогаешь только ты! При чём против моей воли! Отцепись от меня! Уйди из моей квартиры!

– Никуда я, блядь, не уйду. То есть, его ты с удовольствием позвала внутрь, постороннего, нахуй, тебе мужика, с которым вы в школе, блядь, учились шесть лет назад, а Давид, уйди… Заебись ты устроилась!

Поверить не могу. Он кидает мне такую предъяву, как будто я давала ему повод так себя вести и трогать меня. Кажется, у меня сейчас челюсть до пола отвиснет от возмущения.

– Ты совсем больной?! Уйди отсюда! Ты мне никто, блин! Совсем уже поехал крышей?! – пытаюсь вытолкать его наружу, но он стоит как вкопанный и не шевелится. Эти глаза, будто обезумившие смотрят на меня сверху вниз, как на таракана. Мне кажется, он готов меня раздавить.

– У тебя что-то с этим хуем когда-то было?

– Слушай… Ленский, ты русского языка не понимаешь? Вали говорю из моего дома! Айййй, – чувствую острое жжение на голове. Этот придурок схватил меня за волосы. Чёртов ублюдок. – Если думаешь, что причиняя мне боль, я охотнее стану с тобой разговаривать, ты ошибаешься, шизанутый!

– Да ты сама, блядь, провоцируешь! И сама шизанутая! На всю голову припизднутая!

– Пошёл ты! – вцепившись в него ногтями, царапаю его руки в районе кистей, оставляя на них кровавые борозды. А меня тут же вдавливают в шкаф и прибивают над головой мои руки.

– Отпусти!

– Пфффф… Заело что ли пластинку? Где она там у тебя вставляется? – бессовестная ладонь крадётся к моей заднице, а потом… Она ныряет прямо в штаны, и я начинаю брыкаться не на жизнь, а на смерть, пытаясь ударить его лбом.

– Да успокойся ты, я пошутил…

– Не трогай меня, сволочь! Больше не приближайся! И к Насте в больницу не приходи! Не оставляй свои цветы и игрушки, ты совсем уже обезумил! Это ребёнок! Я посажу тебя, тварь!

– И что плохого в том, что я оставляю ребёнку цветы и игрушки? – спрашивает, тяжело дыша передо мной. Мы замерли в метре друг от друга и пыхтим на всю мою прихожую. – Ты бы хотела их от одноклассника получать?

– Уходи, Давид. Уходи! – настаиваю, и нет никаких моральных сил с ним сраться. Меня на месте подрывает от его наглости и вседозволенности. Не понимаю, как можно быть таким бесчувственным и охреневшим мудаком.

Что с ним не так?

– Поцелуешь – уйду. Тебе же понравилось…

– Щас, разбежалась. Уходи иначе зарежу тебя к чертям!

– Ух ты… Раздухорилась-то как… Ну давай, режь, – подставляет он шею. – Я вообще ни хрена делать не буду. А ты режь. Вот сюда. Смотри, – хватает он мою руку и подносит к своей коже. – Это яремная вена. Сюда втыкай. Ну или можешь сразу артерию, покажу. Неси нож.

Как же меня от него бомбит… Господи…

Я таких даже в фильмах не видела. Он ещё страшнее Энтони Хопкинса в Молчании ягнят, блин.

– Что мне сделать, чтобы ты от меня отстал? – спрашиваю дрожащим голосом и не могу устоять на ногах, это он меня держит. Если отпустит – сразу упаду замертво прямо здесь.

– Я никогда от тебя не отстану, малыш. Даже не надейся.

– Ты сумасшедший, да? – чувствую, что начинаю терять сознание… Перед глазами всё мельтешит, и я просто вырубаюсь прямо у него на руках от пережитого стресса.

***

Просыпаюсь на кровати и вздрагиваю, осматриваясь. К горлу подкрадывается ком, потому что он сидит на кресле напротив и смотрит на меня.

– Не мог оставить тебя в таком состоянии, извини…

Едва услышав это, я тут же вздрагиваю и щемлюсь к стене, обхватив свои колени руками.

– Что ты… ты трогал меня? Ты меня…Ты…

– Нет, я тебя не трогал. Я кто, по-твоему?

– Псих, кто же ещё! – выпаливаю я в ответ озлобленно и обхватываю себя уже за плечи. Вроде бы не ощущаю никаких лишних признаков прикосновений. Только те, что и так оставил он…

– Дорогая, ты, походу, психов не видела… Я ничего такого с тобой не делал… Ты просто протестуешь, а я показываю тебе, что бесполезно… То есть… ломаю твоё сопротивление, – заявляет он, встав с кресла и расхаживая по комнате.

– Ты совсем уже! Называй как хочешь! Но ты проник в мой дом без разрешения! Ты преследуешь меня в универе! В больнице! В подъезде! Ты… Чёртово животное, Ленский!

– Бляяяядь… Тебя послушать, так я реально псих… Может вызовешь спец бригаду, а?

– Может и вызову!!! А если узнаю, что трогал меня!

– То, что, малыш? – заставляет он меня пыхтеть.

– Убью тебя. Голыми руками убью! – нападаю на него, налетая, и тут же понимаю, что сделала это зря, потому что оказываюсь под ним, придавленная к кровати. А он тяжело дышит. Забирается на меня с ногами и давит, заставляя полностью под ним растечься.

– Здесь удобнее будет, да? Тебе так тоже кажется? – ведёт свою руку под мою кофту, а я начинаю орать, и мой рот тут же запечатывают снова… Наглый язык хозяйничает внутри. А я не могу пошевелиться. Как дура лежу и позволяю ему целовать. Да не просто целовать, а терзать меня, раздирая на части моё и без того растоптанное эго. Он меня совсем извратил и превратил в какую-то тряпичную куклу. Брыкаюсь под ним, но скалу не сдвинуть. Я, словно бабочка, делаю какие-то бессмысленные попытки, от которых только быстрее выдохнусь.

Ленский берёт нахрапом. Трогает меня везде, царапает и целует, а затем я и вовсе схожу с катушек, потому что обезумевши кусаю его за нижнюю губу прямо до крови. Чувствуя её вкус, сжимаюсь под ним от страха. Потому что он вдруг останавливается и его глаза горят, словно фонари на ночной улице. На секунду мне кажется, что он меня сейчас ударит за это. И я сворачиваюсь в кокон.

Облизывая губу, он касается ранки рукой. Видит, что кровь бежит и улыбается.

– Ебать, ты сумасшедшая… Нравится тебе?

И снова он склоняется, заполоняя мой рот своим языком. Я в его крови. Чувствую всё это безумие и хнычу, оттого, как он снова и снова долбит в меня своими бёдрами, заставляя… Чёрт… Заставляя мой живот ныть. Я чувствую его возбуждение. Его твёрдость и длину. Господи, мне страшно.

Это ужасно стыдно признавать, но у меня нутро в воронку скручивает, когда он так делает. А я трясусь под ним, ощущая, как звериные пороки уносят последние мозги куда-то в небытие. Тону под ним. Но всё ещё пытаюсь хвататься за реальность. Это не книга. Это мы. Настоящие люди. Он – мой студент… Который, очевидно, приплыл. И его кукуха уже машет мне издалека. Но и моя тоже где-то там, рядом с его. Прости меня, Господи.

– Давид! – повышаю голос, еле оторвавшись от него. – Пожалуйста!

– Что, Лиза? – спрашивает шёпотом так, словно действительно считает, что я могу просить о чём-то другом. Но я прошу только об одном, чёрт возьми!

– Уходи отсюда!

– Уверена?

– Да! – настаиваю, и он, наконец, слезает с меня. Сползая на край кровати, поправляет свои штаны и трёт лицо ладонью.

– Я уйду… Но ты больше с этим одноклассником видеться не будешь, – нагло сообщает, а я молчу. Потому что мечтаю захлопнуть за ним дверь и больше никогда не видеть. Спазмы в животе не дают покоя… А ещё эта липкость между ног… Дело в овуляции, я уверена. Дело в ней. Не в нём. Не может быть.

– Уходи, уходи, – снова подгоняю, и сама следую за ним к выходу.

Жду, когда он наконец покинет мою квартиру, но он нарочно одевается так медленно, как только возможно. Ещё и примчался в одной толстовке. Я снова обратила внимание на тату, выглядывающие из-под рукавов. Давид никогда не ходит в футболках. Я уже поняла, что он весь расписан с головы до пят, но не видела. Я вообще не знаю, как он выглядит под толстовкой, но на ощупь он такой твёрдый… На ощупь… Госсссподи! Что я несу?

Всё ещё чувствую, как губы горят от его поцелуев. Всё ещё нервничаю и мечтаю, чтобы он поскорее исчез отсюда.

– Мне понравилось, – заявляет, оперевшись на стену. Тёмные волосы взъерошены, а взгляд зелёных огней направлен на меня.

Хочется вякнуть в ответ что-то грубое, но я молчу. Потому что страшно, что вновь его спровоцирую. Поэтому я просто жду.

– Уходи, пожалуйста, – сверлю взглядом дверь, и он наконец уходит.

Я даже дышать в это мгновение перестаю, потому что все мысли направлены на ощущение свободы, которого он меня столь бесцеремонно лишил.

Захлопываю за ним дверь и у меня кружится голова. Господи, я его кусала! Я почти сосала его кровь! Какой-то ужасный кошмар, который мог случиться только со мной... И вновь я чувствую, как тянет живот, словно туда сложили горячие тяжеленные камни. Вновь реагирую на все сказанные им слова. Словно смакую каждое и прокручиваю их раз за разом в своей воспаленной голове.

Надеюсь, он ничего не сделал Гоше. Как будто так сильно приревновал... Обезумел... Чуть не сжёг меня своей злостью. Сумасшедший.

Наконец я иду мыть посуду и делать дела по дому, но никак не могу выбросить из головы то, что мы тут делали...

Как только домываю, мне вдруг приходит новое сообщение. От него…

Какого чёрта?! Я же затолкала его в чёрный список, точно помню!

«В отрубе ты такая милая, Лиза. Гораздо милее, чем обычно».

«Пошёл ты! Ты шарился в моём телефоне?!».

«Не груби мне, малыш. Где я только не шарился... Кстати, трусы на тебе тоже зачётные. Красный. Мой любимый цвет».

Вот ведь скотина... Господи, Боже!

«Ты урод! Мразь, беспринципная сволочь!».

«Спокойной ночи, Лиза. До понедельника...».