53 Валерия

‒ Приеду к тебе через час. Будь готова.

Пока я перевариваю услышанное, псих уже бросает трубку. С неверием слышу голосовый сигнал, оповещающий об окончании вызова, перевожу глупый взгляд на яркий дисплей телефона.

Он сбросил трубку.

Просто отдал мне приказ и сбросил трубку!

Меня вновь охватывает злость. Когда я увидела последние три цифры незнакомого входящего номера, я уже поняла, кто мне звонит ‒ именно с этого номера псих отправлял мне сообщения. Моей первой мыслью было взять трубку и послать его к черту. Второй ‒ проигнорировать звонок. Третьей ‒ снова взять трубку и пожелать ему дороги в ад.

Собственно, поэтому я и ответила. Но пожелай путевку в ад не успела ‒ псих меня опередил.

Кажется, теперь мы отправимся туда вместе.

Меня охватывает истерический смех. Этот ублюдок ‒ просто мастер выводить меня из себя. Даже в пубертатном возрасте меня не качало из стороны в сторону так, как при общении с ним. И мне это не нравится. Я чувствую себя уязвимой ‒ вот так, с честными эмоциями наружу.

Но я не могу это остановить.

Гребаный придурок… Что мне теперь делать?..

Бессмысленно смотрю в окно. Затем встаю и… делаю себе вторую чашку кофе.

Спустя ровно час входная дверь трусливо грохает и проседает. Чертов псих как будто не знает о существовании дверных звонков ‒ вместо того, чтобы нажать на кнопку, как все нормальные люди, он стучит. Всего три раза ‒ но так, что дверь жалобно скрипит, а по квартире и по подъезду разносится могильный грохот. Пока не соседних квартир не посыпались перепуганные соседи, я встаю, выхожу в коридор, отпираю замки и распахиваю дверь:

‒ Мог бы просто позвонить!

Псих пугает, но… Раньше при взгляде на него, занимающего собой весь дверной проем, я бы настороженно притихла – но вчера будто триггер какой-то сломался. Я его больше не боюсь. Барьер пройден, лошадь сдохла.

Осталась только ненависть.

Ожидаю, что сейчас он скажет что-нибудь в своей уничижительной манере, но неожиданно он…

Просто кивает:

‒ Хорошо. В следующий раз буду звонить.

Застываю в замешательстве. Пользуясь моей растерянностью, он внезапно… заходит в квартиру.

В обуви!

Меня охватывает злость. Растерянность отступает. С гневом смотрю, как прямо в уличных ботинках, стоящих, наверное, как все наше жилье, он проходит внутрь квартиры и окидывает ее взглядом.

‒ Ты, ‒ шиплю я, двигаясь за ним, как рассерженная кошка, ‒ что ты делаешь?

‒ Хочу посмотреть, ‒ выдает он, ‒ где ты живешь.

‒ В конуре, ‒ бросаю я злобно, ‒ ясно? Живу в конуре, понятно тебе?

‒ Эта твоя конура, ‒ внезапно говорит он, ‒ больше, чем моя первая.

Я, только что готовая ругаться, теряюсь:

‒ В каком смысле?

‒ В прямом.

Он подходит к шкафу и с интересом смотрит на фотографию. Там я и… Поля! Меня будто молнией бьет. Я подлетаю к шкафу, хватаю снимок и крепко прижимаю к груди. Мне не хочется, чтобы он ее видел. Не хочу, что касался мое солнце даже своим взглядом!

‒ Ты сейчас прикалываешься? ‒ рычу раздраженно. ‒ Хочешь показать, как близок к простому народу?

‒ Я серьезно, ‒ говорит псих, ‒ ты же не думаешь, что я родился с серебряной ложкой во рту?

Я удивлена. Вообще-то, именно так я и думала: богатая семья, няньки с пеленок, личные врачи, дорогая школа, поездки заграницу ‒ как там взрослеют богачи до того, как пойти в универ?

‒ А разве не так? ‒ отзываюсь я.

‒ Отец забрал меня из приюта, когда мне было четырнадцать. В приют я попал, когда мне было восемь. До восьми лет я шатался по улицам ‒ после того, как мамашка отравилась паленой водкой. А до того, как она отравилась, мы жили в общагской комнате ‒ раза в три меньше этой.

Я моргаю. Просто ошарашенно стою на месте и перевариваю услышанное. У меня никак не укладывается в голове, что псих на самом деле не всегда был при деньгах и власти.

‒ Об этом, ‒ говорит псих, ‒ мало кто знает. Отец предпочитает говорить, что до совершеннолетия я жил и учился заграницей. Репутация Радова ‒ страшная штука.

Минуту назад я была готова вырвать ему глаза, которые посмели посмотреть на мою Полину. А сейчас… Я чувствую растерянность. Все, что я думала об этом человеке, было в корне неверным. Когда-то мы тоже жили в общагской комнате, я видела соседских девочек, чьи родители постоянно пили. Бедные дети влачили жалкое существование. Неудивительно, что после жизни с алкашами и выживания на улице и в приюте псих стал… психом.

‒ Но это, ‒ тихо говорю я, ‒ не отменяет того факта, что ты ‒ дьявол.

Он смеется:

‒ С этим я соглашусь. Не будь я таким, давно бы сдох в какой-нибудь канаве.

Я сглатываю. Это правда. Но я не собираюсь позволять жалости к тому маленькому мальчику, которым он когда-то был, затмить то, каким он стал сейчас.

‒ Зачем ты мне все это рассказываешь?

‒ Хотела, чтобы ты узнала меня ближе. Кто был с тобой на снимке?

‒ Не твое дело. Зачем мне узнавать тебя лучше?

‒ Вы похожи. Это твоя сестра?

‒ Сказала же ‒ не твое дело. И ты не ответил на мой вопрос.

‒ Все просто. Хочу, чтобы ты знала обо мне все. Думаю, это сестра. Сколько ей? Кажется, будто у вас большая разница в возрасте.

‒ Я старше на… Нет. Какая разница? Зачем мне знать о тебе все? Ты мне вообще не сдался!

‒ А вот ты мне ‒ еще как.

‒ Что ты вообще…

‒ Я хочу тебя.