Глава 16. Лида

Я в глаза раньше деда Германа не видела, и если честно, видеть не желала, но сейчас была безумно благодарна его приходу. Он меня буквально спас. Я…заигралась. В этой холостяцкой квартире, с этим идиотским ужином… Поверила вдруг, что это на самом деле. Жду мужа с работы, ребёнок спит, руки у Германа такие горячие… Я не занималась сексом ровно год. Соньке почти четыре месяца, вот как две полоски увидела и принесла Грише тест, порадовать, так и блюла целибат. Да и не помню, чтобы с Гришей такое было. До бабочек в животе, как в книжках про любовь. Как в студенчестве, с Ромкой. Такая была любовь, а вышел пшик. Я до сих пор иногда грущу по тому, что у нас с ним могло бы быть. Но он был молод и нетерпелив, а я тащила на себе непутевую Дуньку в самом пиковом возрасте. Она моя ноша и бросить её я не могла. Роме надоедало ждать, когда я бросала все и в очередной раз мчалась спасать младшую в общем…не срослось. Я и не вспоминала давно, про Ромку. А тут бабочки.. Хотя не бабочки даже, слишком мягкое выражение, не точно описывающее моё состояние – меня буквально трясло. Хотелось выть и губы кусать, чтобы хоть как-то успокоиться. И если внешне я сохраняла хоть какую-то видимость покоя, то внутри разливалось неудовлетворенное желание, заставлявшее меня гадать – каким был бы секс с Германом? Наверняка это было бы феерично…но я этого не узнаю. Все, берём себя в руки. Тем более, успокойка у меня есть – Соня.

Она проснулась и сердилась, что её до сих пор никто на руки не взял. Герман возился на кухне, в дверь звонили. Надеюсь, мой муж там не справляется со своей эрекцией вручную, это было бы чересчур даже для дурдома, в котором я живу. Я подняла Соньку, она успокоилась. Посмотрела на наше отражение в тёмном окне. Оно было нечетким. Интересно, видно, что губы у меня зацелованы? И плюс это для деда или минус?

Я прошла в прихожую. Герман стоял на кухне и повязывал на себя фартук с вишнями. Выход конечно, но спасает мало, последних двух минут на успокоение его организма явно не хватило.

– Я открою, – бросила я, что и сделала. За порогом стоял дед. Хотелось назвать его ласково – дедушка. Маленький, сухонький. Впрочем стариком его язык не повернется назвать, если только пожилым мужчиной. Особенно, когда смотрит вот так, из под кустистых бровей, сразу становится понятно, почему его боятся все. Я напустила на себя растерянность, вовремя вспомнив, что в начальной школе ходила в театральный кружок. – Эм…здравствуйте. Вам кого?

– Дед? – ошеломленно спросил Герман из-за моей спины. Тоже, что ли, в театральный кружок ходил?

– Дед, – кивнул дед, и шагнул в квартиру не дожидаясь приглашения. – Михаил Степанович.

Осмотрелся, запрокинув голову оценил развешенное на верёвке бельё, значит, не зря старалась. Сунул Герману коробку с тортом, тот держал его почти прижимая к паху, я помимо воли улыбнулась. Сонька несколько секунд с удивлением разглядывавшая гостя, потеряла к нему интерес, и напомнила о себе плачем. Проголодалась.

– Проходите, – велела я деду. То есть Михаилу Степановичу. – То есть, здравствуйте. Меня Лида зовут. А это Соня.

– С Соней я знаком, – хмыкнул гость.

Я вопросительно посмотрела на Германа, хотя ранее старалась не встречаться с ним взглядом. Он развел руками. Видимо, в моё отсутствие, Сонька вела куда более насыщенную событиями жизнь, чем мне думалось. Герману объяснять ничего не хотелось, он потянул руки к ребёнку.

– Дай, я её покапокормлю. На стол накрывай. Дед голодный, наверное. Торопился к нам, да дед? Поужинать не успел.

Я отдала ребёнка. Герман подхватил Соньку легко, сказывались дни проведенные вместе. Да и дочка крепчала, уже уверенно обращалась со своим телом, явственно понимала, для чего ей руки. Так глядишь и с ногами разберется, и поползет.

Ума не приложу, что с дедом делать. Здесь, в этой маленькой квартире присутствие чужого человека чувствовалось особенно остро. Может и смешно, но я чувствовала себя очень стесненно, и искренне надеялась, что долго он здесь не пробудет. Пора ковать миллионы, а ими у нас и не пахнет.

– Эм..Ужин? – предложила я ему, когда Герман наполнил бутылочку смесью и унес Соньку в комнату. – Извините, я не ожидала гостей и несколько растерянна.

– Все в порядке, – отозвался дед, провожая Германа взглядом.

Я уже начала накрывать стол ранее, поэтому просто добавила приборов. На столешнице несколько уже остывших капель супа. Я торопливо стерла их полотенцем, чувствуя, как горят щеки. Готовила я обычную, не хитрую еду – борщ, курицу с картошкой в духовке, овощной салат. На большее не хватило времени. Да и врядли, я смогу удивить человека, который питался в таких ресторанах, которые я видела только в выпусках «Орла и решки». Так что, чем богаты. Во мне снова начала вскипать злость на этих богатых мужчин, которые буквально играют в меня, вынуждая подстраиваться под свои условия. Но я напомнила себе, что если ввязалась в дело, то доводи его до конца. Поэтому я навесила на лицо улыбку, и зачерпнула первый половник супа.

Разговор не клеился. Мы то и дело смотрели на Соньку, которая поев подобрела, и теперь возлежала в своём троне установленном на столешницу, и развлекалась тем, что гулила, выводя мелодии, в которых с каждым днём переплеталось все больше и больше слогов.

– С чего такая честь? – наконец спросил Герман, отодвинув пустую тарелку. – Нет, я конечно рад, но это очень неожиданно.

– Ты же не спешишь познакомить меня с женой. Вот я и приехал, ничего странного.

Мужчины подчистили абсолютно все предложенные им тарелки, в меня бы столько никогда не влезло. Я немного успокоилась по поводу того, что не смогла подать к столу фаугра и прочие трюфеля. Похоже, ужином миллионеры остались довольны. Герман снова утащил в комнату Соньку, дед пошёл следом за ними. Я неторопясь убрала со стола, перемыла посуду – идти за мужчинами не хотелось, там я чувствовала себя лишней. Это Соньке хорошо, она всех умиляет. А я тётенька взрослая, лишние проблемы не любящая и иллюзий лишённая. Но вся посуда была перемыта. Я поставила чайник, порезала торт, наверняка дорогущий. Я по привычке питалась диетической едой, привыкла, щадя живот ребёнка, и сейчас чуть не захлебнулась слюной, учитывая, что за столом с 'родней' мне и крошка в рот не полезла. Тянуть время дальше нельзя, я пошла в комнату.

– Чаю? – спросила я входя. – С тортом.

Дед стоял у большого зеркала, которое было встроено в дверь шкафа с Сонькой на руках. Та с удовольствием лепетала что-то, себя разглядывая, видимо себе она нравилась очень. И деду тоже. По виду он счастлив. Герман взирал на него скептически, видимо, его восторогов не понимая, или подозревая того в лицемерии. Не знаю, я сама, без ума влюбленная в свою дочь верю, что она может сокрушить своими чарами даже старую миллионерскую закалку.

Мы прошли снова на кухню. Дед не выпускал Соньку из рук, поэтому чаепитие для него было весьма проблематичным. Я с тоской смотрела на торт и хлебала пустой чай. За окнами темнота, и мы здесь сидим, изображаем семью в угоду богатому старику. Я вздохнула.

– Проводишь? – спросил дед Германа и отдал мне Соньку.

Та меня сразу признала, уже научилась отличать меня от остальных людей. Вытащила изо рта обслюнявленный кулачок, схватила им прядь моих волос. Герман поднялся провожать, я тоже. Уложила Соньку в кроватку, вышла в прихожую. Дверь в подъезд уже открыта, дед мнется в дверях.

– А это что? – махнул он на гору коробок.

– Это я, к Герману переехала, а вещи мои в его жильё не влезли.

Дед стушевался под моим взглядом. Неужели смутился? Я попрощалась и ушла, понимая, что деду с внуком наверняка нужно поговорить наедине. Через несколько минут Герман вернулся. Мы молчали, теперь наше молчание было ещё более неловким, чем раньше. Мне даже смотреть на него было физически невозможно. Липкая жаркая краснота грозилась затопить лицо. Надо уходить, скорее, пока я своим смущением окончательно все не испортила. И не вспоминать то, что случилось на кухне пару часов назад. Вообще из памяти вычеркнуть.

– Я пойду, – наконец сказала я. – Сонька спать хочет уже.

– А кроватка?

– Завтра заберем, со мной поспит.

Я завернула дочку в плед, чтобы не застудить в подъезде. Пошла к дверям. Герман подпирал косяк, я случайно задела его рукой, кожа к коже. И все же покраснела, чёрт побери! Надо делать вид, что мне все равно, а физиология и наслелственность подводят, чтоб их.

– Пока, – помахал рукой Герман.

Я задержалась. Вроде и уходить надо, и так все нелепо. Потом вспомнила, что могло бы мне скрасить этот идиотский вечер.

– Герман, дай мне, пожалуйста, кусочек торта.

Торт был вкусным. Герман по-джентельменски отдал мне все коробку. Если честно, моя бессовестная душонка именно на это и рассчитывала. В конце концов, я целый день угробила на его миллионерские прихоти и перетащила к нему все, что купила недавно Дунька. Теперь в моём девственно чистом холодильнике стоял только торт. Впрочем, и он объёмами похвастать не мог — я уплела целых два куска. К сладкому я в принципе была равнодушна, но после длительной строгой диеты от одного взгляда на хрусткие коржи, прослоённые нежным кремом, рот наполнялся слюной.

Сонька уже спала, я сидела на кухне и похлебывала чай. Можно было бы ещё поесть, но боюсь, в таком случае заработаю аллергию на сладкое. За окном ночь, медленно падали хлопья, на подоконнике снаружи уже накопилась порядочная горка. Надеюсь, к утру он покроет промерзшую землю. Делать было нечего, я отправилась спать, пока ребёнок давал мне такую возможность.

Проснулась я не от плача Соньки. Мне впору самой было плакать. Снилось мне то, что могло бы произойти на соседской кухне, если бы не вмешательство деда.

— Приснится же… всякая хрень, — сказала я шепотом в темноту.

Тихонько сопела Сонька, дома было тепло и уютно. Да, квартира была чужой, но я сама не заметила, как привыкла к ней за несколько месяцев. Чувствовала себя комфортно. И спала тоже хорошо, если Сонька была паинькой. А сейчас стоит закрыть глаза, как вспоминаются сценки из наполовину стертого памятью сна. Вот мои ноги, бессовестно голые, обнимают, охватывают спину Германа так крепко, что наверняка мешают ему двигаться. Движения не хитрые, вперёд, назад… от них горит внутри, кожа покрывается испариной, дыхание становится хриплым, с губ рвутся стоны, которые я стараюсь сдерживать. Там, во сне, я дала себе волю. В реальности все не так просто.

Я отбрасываю попытки уснуть. На часах раннее утро, до рассвета ещё далеко. Наливаю себе кофе, подхожу к окну. Кажется, что на улице светло — земля покрыта первым снегом. Возможно, днём он расползется грязной кашей, но сейчас город кажется таким чистым, таким невинным. Хочется выйти на улицу, и голыми ногами пройтись по снегу. Чтобы протрезветь, выбить из головы шальные мысли, тоже очиститься. Но в больницу не хочется, поэтому я ограничиваюсь тем, что открываю створку окна, зачерпываю немного снега, леплю из него колобок. Он становится скользким, мокрым. По руке стекают холодные капли — снежок тает. Глупо, но мне его жалко. Я открываю морозилку, и устраиваю колобок рядом с куском мороженой говядины.

— Тут посиди, — шепчу я ему. — Вот похолодает как следует, и я тебя вынесу.

Нужно спать, я понимаю, что грех упускать такую возможность. Но дома так тепло и тихо, так спокойно, и я вспоминаю, как любила раньше тишину. Из вентиляции в ванной чуть тянет сигаретным дымом. Герман тоже не спит? Я стою несколько минут и прислушиваюсь. Все, что мне перепадает — звук шагов и захлопнувшейся двери. Не спит. Может, ему тоже снится… всякое? Открыть бы сейчас дверь, пойти к нему. Всего пара шагов по уставленному коробками коридору. Два человека, одна на обоих бессонница, и наверняка одни и те же мысли. Или я слишком преувеличиваю степень охватившего его возбуждения? Переоцениваю себя? Никуда я, разумеется, не иду. Из подъезда несётся жуткий звук, он разрывает тишину квартиры. Словно сам Сатана прорывается из преисподней. Я недалека от истины — Сатана с прогулки вернулся, на которую ушёл почти сутки назад, и теперь, судя по звукам, пытается прогрызть дыру в двери. Надо впустить, пока Соньку не разбудил, начав ещё и орать.

Открыла дверь, кот прошёл мимо, задев меня холодным с прогулки меховым боком. Шерсть мокрая, даже на усах капельки воды. Сатана отряхнулся, подобно собаке, обдав мои ноги ледяными брызгами.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Прежде, чем закрыть свою дверь, мельком посмотрела на соседскую — монолит. Вздохнула. В квартире заплакала Сонька — Сатана все же её разбудил. Я вздохнула снова — день начался.

* * *

Поспать мне все же удалось, перехватила часик вместе с дневным Сонькиным сном. Лучше бы не ложилась — проснулась абсолютно разбитой, душ помог мало. В половине второго позвонили в дверь, ладно хоть дочка и так не спала. Я шла так медленно, словно к ногам пудовые гири привязаны. Идиотские мысли и бессонная ночь сделали своё дело — я готова была ненавидеть весь мир. В том числе и того, кого черти принесли. А они принесли Германа. Я даже не удивилась, словно ждала его. В его руках было два объёмных пакета. Не из ближайшего супермаркета, из магазина в центре города. В былые времена, когда я ещё не экономила каждую копейку, я, бывало, ходила туда за сыром, к которому неровно дышала. Стоил он бешеных денег, но был таким вкусным, что я это ему прощала.

— Чего это? — нелюбезно спросила я.

Причина моей нелюбезности проста — пусть считает меня невежливой истеричкой, перестаёт сюда ходить, вызывая нелепые мысли в моей голове.

— Привет, — в отличие от меня, Герман поздоровался, я едва не покраснела. — Компенсирую твой борщ, сметану и прочие вкусности. Сонька спит?

— Спит, — кивнула я.

— Покупки потом раз берёшь, ничего им за несколько минут не станется. Через час я должен быть на работе, Дашка вернётся. Пошли скорее ко мне.

— Зачем?

— Блин. Суп доедать и курицу. Один я столько не съем. Или деда позвать?

Я прислушалась к себе — есть хочется. От торта уже подташнивает. Ещё ужас, как не хочется спорить. В конце концов, я же суп готовила? Я. И курицу. И продукты свои перетаскивала, так что и компенсацию пакетами можно принять. Все оправдано. Герман, не дожидаясь меня, ушёл, но дверь в свою квартиру не запер. Я стояла и боролась с остатками здравого смысла. Проиграла по всем фронтам. Посмотрела на дочку — спит. И отправилась есть суп.

На Германе передник с вишенками. Теперь с этой ягодой у меня крайне неприличные ассоциации. И буфера никакого — ни деда, ни Соньки, ни даже Сатаны. Мне отчего-то казалось, что я лечу в пропасть, причём добровольно. И то, что прячется на её дне, меня страшно пугало, но и манило, и противостоять невозможно. Причём боялась я даже не секса — от хорошего секса ещё никто не умер. Я боялась того, что творится в моей голове.

— Суп, — улыбнулся он. — Курица. Я, правда, ночью сожрал её последнюю ногу. Она, конечно, пострашнела без конечностей, но на вкус очень даже. Салат я тоже доел. Нечаянно.

— А я почти доела торт, — горько вздохнула я.

Мы рассмеялись. Вели себя так, словно ничего вчера вообще не случилось. Если бы не наши взгляды, которые скрещивались то и дело, я бы так и подумала. А теперь мне казалось, что я просто дикий зверек, которого постепенно, чтобы не спугнуть, приручают. И это тоже пугало. Но я продолжала сидеть. Мы просто соседи, да. А штамп в паспорте — это для деда.

— Лид, — спросил Герман, когда я отодвинула от себя пустую тарелку. — Все хорошо?

— Да, — стушевалась я.

Ну не говорить же ему, что суп ем, а в голове неприличные картинки из сна? Полез бы уже, что ли, схватил за задницу, или даже ущипнул. Тогда я ответила бы ему пощечиной и удалилась гордая собой. Нет, смотрит, улыбается, ходит, вокруг да около, словно сытый кот. Хотя, судя по блеску в глазах, кот очень голодный. У меня тянет низ живота, а я просто обедаю. Что творится с тобой, женщина?

Герман поднялся со стола, собрал тарелки. Фартук уже давно снят и переброшен через спинку стула. Я помню силу эрекции Германа вчера, и стараюсь на него не смотреть, когда он стоит так близко — боюсь, что посмотрю именно на ту область, что вчера прикрывалась вишнями, и он непременно мой взгляд поймает. Тоже встаю. Проклятая маленькая кухня! Она сталкивает людей помимо желания. Я смотрю на Германа, он выше, получается снизу вверх. Он улыбается. Поцелует, точно поцелует! Во мне борются паника и предвкушение. Я понимаю, что в этот раз уже точно доведу дело до конца. Побеждает первое.

— Там, наверное, Сонька проснулась, — пробормотала неразборчиво я и позорно сбежала.

— До встречи! — крикнул следом Герман, а дверь за моей спиной закрылась, отсекая меня от сомнений и соблазнов.

По дороге я прихватила коробку — надо разбирать. Вынимала тёплые вещи, когда-то любовно мной выбранные, руки тряслись. Отправляла их в машинку освежить. На кухне пакеты. Господи, кругом Герман, куда не повернись! Я заглянула, пакеты зашуршали. Увидела сыр, тот самый, перед которым никогда не могла устоять. Отрезала тонкую, почти прозрачную пластинку. Надкусила. И заплакала. Мне обидно, что всю мою не так уж короткую жизнь никогда просто никто обо мне не заботился. Не заморачивался этим, считая нужным. Всегда все сама. За себя, за Дуньку. А теперь появился мужчина, который просто перевернул пусть и паршивую, но устоявшуюся жизнь верх тормашками. Даже непостижимым образом угадал, какой сыр я люблю. И мне страшно. Очень страшно. И от того, что это началось, и от того, что рано или поздно закончится. И чем сильнее я сейчас привыкну, тем хреновее мне потом будет.

Проснулась Сонька. Она тоже плачет. Но её причина для слез куда существенней моей — она проголодалась. Я убрала сыр в холодильник и вытерла слёзы.

Следующие несколько дней я старательно избегала Германа и это вполне мне удавалось. Мы выходили гулять только, когда он уезжал. Возвращался посреди рабочего дня он редко, мы не сталкивались. Сонька щурилась на снег — он её удивлял. Кричала, наверняка хотела его попробовать. Я вспомнила про свой снежок, и мы с дочкой вынесли его на улицу — теперь не должен растаять до весны.

Коробки разобраны почти полностью, в подъезде остались пока ненужные — с книгами и прочими милыми сердцу безделицами. В мою квартиру они отказывались вмещаться. Гришка молчал, и это удивляло. Может, Виталик и правда не вспомнил ничего, протрезвев? Мои надежды не сбылись. Такие, как Гришка, ничего не забывают. И мстят при первой же возможности.

На четвёртый день, когда я думать уже о Гришке забыла, он напомнил о себе. Я только уложила дочку спать и ходила на цыпочках, когда раздался звонок в дверь. Я вздохнула — наверное, опять старшая по подъезду, которая измучила уже меня, требуя убрать все коробки.

— Сейчас уже уберу, — выдала я, едва открыв дверь.

Но там стояла не она. Совершенно незнакомые мне люди. Две девушки, молодой, крепкий мужчина с цепким взглядом. Впрочем, он и у девушек такой же. Неужели опять Дунька встряла в проблемы? Нет, оказывается, в них встряла я.

— Здравствуйте, — вежливо, но напористо произнесла старшая девица. — А вы почему ещё квартиру не освободили?

— Что? — переспросила я, надеясь, что ослушалась.

— Разве вам не позвонили? Я — Валентина, риелтор. Мои клиенты вчера подписали документы на покупку этой квартиры. Можете ознакомиться.

Я растерянно смотрела на бумажки. Буквы расплывались перед глазами. Первая мысль, дурацкая — ну вот, только коробки распаковала, и теперь снова все собирать. А потом уже поняла, что собирать надо будет все — и себя, и Соньку. И куда везти? На свою квартиру, где живёт другая семья? И выбросить на улицу их с ребёнком? Там такой договор… а если и удастся, чем мне потом за ипотеку платить? Работать я не смогу ещё года полтора точно.

— Видимо, не позвонили, — констатировала Валентина. — Понимаете, хозяева давно в отъезде, с продажей квартиры тянули по неизвестным мне причинам. Мои клиенты давно уже ждут. А тут внезапно дали добро… Я понимаю, у вас ребёнок…

— Завтра, — сказал мужчина. — Сутки на сборы даем.

Девушка, до сих пор молчавшая, поднялась на цыпочки, и не глядя на меня, зашептала что-то спутнику в ухо. И вердикт изменился. Сегодня же вечером.