Глава 20. Лида.

Тем утром, когда Герман уехал на работу, я, повозившись с Сонькой и выпроводив прочь Сатану занялась делом, которое грозило стать мои хобби – разбором коробок. Я ещё лелеяла надежду переехать, но старшая быстро поняла, что я прячусь в соседней квартире и выносила мне мозг. Посторонние предметы следовало убрать из подъезда! Да ещё и нужно было то одно, то другое…и коробки медленно переезжали в квартиру к Герману.

Так вот, я разбирала очередную порцию своих вещей. Мне любезно выделили место в шкафу. Пару полок и даже штук шесть плечиков – шкаф не сказать, что был огромен. Коробку я вытащила наугад, на ней было написано одежда, а я уже забыла, что паковала в неё весной. Мне не помешали бы утепленные джинсы. Но я промахнулась. Аккуратно упакованные в индивидуальные пакеты от сырости, пересыпанные ароматическими шариками здесь хранились мои платья. Красное, любимое, было испорчено Сонькой безвозвратно, но раньше тряпки я выбирала тщательно и с удовольствием. Поэтому каждое платье было мне в той или иной степени дорого. Я извлекла все, вывесила на выделенные мне плечики. А затем, импульсивно открыла соседнюю дверцу. здесь в образцовом порядке вещи Германа. Костюмы, рубашки. Даже галстуки все аккуратно проглажены, не удивлюсь если и носки. Я провела рукой по ткани рубашки – гладкая, без единой складки, сто процентно натуральная. Затем открыла свою створку.

Да, свои платья я любила. Некоторые из них даже были куплены в брендовых бутиках. Но…по распродажам и скидкам. И наверняка все мои платья вместе стоили дешевле одного костюма Германа. Я воочию представила, как он, дорого пахнущий, дорого одетый, с прической – волос к волоску, вводит меня в свой дом в платье, которое я уцепила по скидке в шестьдесят процентов и безумно этим гордилась. А там, у его деда друзья их семьи. Родные. Возможно, коллеги. Лощеные женщины, увешанные бриллиантами, в туфлях из крокодильей кожи. Пахнущие духами в три моих зарплаты. Воображение у меня хорошее. Представила. И сразу решила – не пойду. Осталось только Герману сказать. Хочется деду любоваться нашим семейным счастьем, пусть сам приезжает. Добровольно позориться я не буду.

Герман, казалось даже не удивился моему сообщению. Не огорчился. Или я сама себя успокаиваю? Тем же вечером он пришёл, притащил с собой коробку с тортом. Какой-то хрустящий пакет, который глядя на меня засунул высоко на шкаф.

Я в это время успокаивала орущую Соньку и одновременно пыталась отскоблить от сковороды намертво вгоревшее в неё мясо. Я умудрилась уснуть с ребёнком на руках. Ладно хоть до пожара не довела. Сковорода была горячей, мяса, с которым я возилась полдня было безумно жалко. И себя жалко тоже. Я чувствовала либо сорвусь и буду крушить все вокруг в приступе праведного, но ничем не обоснованного гнева, либо банально и позорно расплачусь. Ближе была ко второму. Рука с вилкой, которой я отшкребала мясо, пытаясь понять, можно ли его спасти соскользнула, я обожглась и вскрикнула. На глазах выступили слёзы. Не от боли, перетерпеть можно. От обиды за свою никчемность.

– Дай, – сказал Герман. Отобрал у меня сковороду, сунул под струю холодной воды. Скородка сердито зашипела, я поморщилась. – Пиццу закажем. Я почти два месяца на ней жил. Жив, как видишь.  Больно?

Я отрицательно покачала головой. Герман вздохнул, потянулся к шкафчику прячущему аптечку. Я вспомнила свой ожог который едва не закончился сексом и покраснела. Герман же взял мою руку, открыл баночку с мазью. Она сильно пахла детством, бабушкиным чаем, в который она заваривала травы. Захотелось даже подцепить серую массу на кончик пальца, и попробовать, может у неё и вкус моего детства? Ничего такого я делать не стала.

Руки у Германа были холодными, с улицы. По коже побежали мурашки. Или это не от холода, а от его прикосновения? Господи, я заблудилась в трёх соснах, мне срочно нужен хотя бы компас!

– Вот тут я заказывал, – Герман кивнул на визитку с номером, которая магнитиком крепилась к холодильнику. – Позвони, закажи. Я всеяден, но грибы не люблю. Я пока монстрика успокою.

Помыл руки, без напоминания даже, подхватил на руки Соньку, которая сидела в своём креслице. Та уже устала плакать, и теперь горестно всхлипывала, и сосала снятый со своей ноги носочек. Мне остро стало её жалко, но лезть я не стала. Герман унес её в комнату и начал петь песенку из советского мультфильма, как всегда, ужасно фальшивя. Сонька вскрикнула, видимо, он её подкинул. А потом заливисто рассмеялась. Я позавидовала – тоже к ним хочу, смеяться. Но вместо этого заказала пиццу.

Я поражалась тому, сколько еды вмещается стройное миллионерское тело. Я уже была знакома с его аппетитом, поэтому заказала две большие. Одну он съел целиком. Я убирала со стола, Сонька, слава богу спала, Герман ушёл. Курить, решила я. Посуду мыть не нужно, ещё один плюс пиццы. Поэтому справилась я быстро. Зашла в комнату, подхватила ворох детских вещей – надо машинку запустить. Дверь в ванную открыла, сама едва не вошла.

Как хорошо, что едва.

Герман стоял у зеркала, разглядывая свою физиономию. Чего там разглядывать? И так понятно, что хорош. Но главное не это. Он чёрт побери был голым. Совсем-совсем. Абсолютно. Прежде чем успела собой совладать, прошлась взглядом. Совсем как сам Герман, недавно. И по спине, и по крепким ягодицам, и по ногам. До самых, блин, пяток. Какое счастье, что он стоит ко мне спиной!

Я вскинула взгляд и встретилась с его глазами в отражении. Герман улыбался, нисколько не стесняясь своей наготы. Ситуация его забавляла. И кровь, бросившаяся мне в лицо раскрасив щеки в красный, наверняка, тоже. Хорошо ещё, что он мысли читать не умеет, иначе был бы в курсе, что кровь прилила не только туда. Что вот мужчина голый передо мной, а у меня внизу живота глухо, но почти больно пульсирует. Такого у меня никогда не было. Чтобы хотеть мужчину до дрожи в коленках. Надо уходить, поняла я. Как люди ногами шевелят? Вспомнить бы.

– Присоединишься? – подмигнув спросило отражение Германа.

– Пожалуй, в следующий раз, – я покраснела ещё сильнее, поняв, что ляпнула. – То есть нет, спасибо, я привыкла мыться одна.

– Жаль, – протянул Герман.

И стал оборачиваться. Я враз, мгновенно вспомнила, как управлять ногами. Шарахнулась назад, попыталась захлопнуть дверь. Не тут то было – я оказывается Сонькину одежду выронила, и теперь она лежала кучкой, не давая двери закрыться.  Проклятье! Я села на корточки, собирая разноцветные ползунки и кофточки. Они норовили выпасть обратно. Взгляд я не поднимала, от греха. Зато прекрасно видела ноги Германа. Этот подлец стоял ко мне лицом! То есть если я подниму голову, то она окажется аккурат напротив…этого самого. Стоит, смотрит на меня сверху вниз. Молчит, но уверена – улыбается.

Я собрала вещи и рывком захлопнула злополучную дверь. Сбежала на кухню, слыша, как Герман весело смеётся вслед. Потом зашумела вода. Мне вода тоже не помешает. Я открыла холодную, плеснула в лицо – не помогает. Достала из морозилки пакет с замороженными овощами и уткнулась в него лицом. Вот, так лучше. Ещё и сесть бы на него, чтобы успокоилось то, что сильнее лица горит. Но овощи отправились в морозилку. Я налила себе остывшего чая, хотя хотелось водки, не закусывая. Я чувствовала себя девственницей, монашкой, впервые увидевшей голого мужчину. Такая реакция тела раздражала безумно, учитывая, что самого секса он не получал.

Надо что-то делать. Завтра же начну искать квартиру. А за задвижкой сегодня же! Я посмотрела в окно – ночь уже, темно. Придётся завтра. Тем более, мне ещё и приколачивать её самой. Германа-то все устраивает.

Задвижку я купила следующим же утром. Проводила Германа на работу, засунула сердито сопящую Соньку в комбинезон и пронеслась в ближайший хозяйственный магазин. Работал он с девяти, на экране телефона восемь сорок пять. Все эти пятнадцать минут я ходила по тротуару туда-сюда, приплясывая от холода. Чуть не отморозила нос, зато плюсы были — дочка в своём меховом коконе уснула сладко и крепко.

Я приобрела шпингалет. Обычный такой, советский, железный. Такой был на двери ванной в квартире моего детства. Но тот ходил туго и со скрипом, по бокам на него налезли мазки застывшей белой эмали, которой покрывали дверь при очередном ремонте. Этот новехонький.

Молотком я стучать не стала — Соня спит. Вовремя вспомнила, что на антресолях находится филиал кладовки, а там лежат какие-то коробки, терпко пахнущие машинным маслом. Может, шуруповерт? Я пододвинула стул, полезла наверх. Открыла дверцу. На голову мне спланировал пакет, засунутый накануне Германом. Пакет, про который я успела забыть. Сам о себе напомнил.

Я стояла на табуретке и смотрела вниз. Содержимое не выпало, но было понятно, что внутри что-то лёгкое, даже цвет угадывался — насыщенный винный. Я не устояла. Любопытство — порок, однозначно, но необоримый. Поэтому с табуретки я слезла, вытряхнула содержимое пакета на кровать.

Это было платье. Лёгкое, почти воздушное. Невероятно глубокого цвета. Я подхватила его на руки, развернула. Красивое. Не дура, понимаю — для ужина. Однако на меня посмотрел, припрятал. И правильно сделал, не пойду, даже мерить не буду. Я поднатужилась и вернула пакет на место. Поверила антресоли — шуруповерта нет. Да и откуда ему взяться в миллионерском хозяйстве? В коробке лежали непонятные мне железки, смазанные маслом. Бог с ними.

Поэтому задвижку я прибила, дождавшись, когда Соня проснется и отобедает. Я стучала молотком, а дочка восторженно вскрикивала на каждый удар — не иначе, как барабанщица растёт. Шляпки гвоздей чуть скривились, смяли дерево, стянули его трещинками. Дверь было жалко. Зато теперь она закрывалась. Буду мыться спокойно, а не о кубиках мечтать.

— Правильно? — спросила я у Соньки.

— Угу, — согласилась она.

Вот, и ребёнок меня поддерживает. И совсем не важно, что "ага" и "угу" это почти весь её словарный запас. Я держалась час. Успела замариновать мясо, надеясь, что уж сегодня его не сожгу. А потом сдалась. Никто ведь не узнает, правда? Укачивала Соньку, придерживающую одной рукой бутылочку, которую уже не сосала, но изо рта не выпускала, а другой рукой вцепилась в прядь моих волос. Я отговаривала себя. Ну не стоит ведь. Но слабая любопытная бабская натура взяла верх. Я сломалась. Осторожно уложила спящего ребёнка и полезла на антресоли.

Платье было из лёгкой, тонкой, но одновременно плотной ткани. Это точно не шелк, я даже не знаю, как эта прелесть называется. Разложила на постели. Погладила. Оно было божественным. Я сбросила футболку с шортами и надела платье. Оно ласкало кожу. Подошла к зеркалу. Как на меня шили. Вот же гад, один раз общупал, один раз нагишом лицезрел и на, получай платье, миллиметр в миллиметр.

Оно не было декорировано. Простое абсолютно. Треугольный вырез, едва приоткрывающий грудь. Сзади такой же, заканчивающийся под лопатками. Спереди до середины лодыжки, а сзади — до пола лёгкими складками. Буду на каблуках — идеально. Я повертелась, любуясь собой. Будь платье ярче, могло бы быть вульгарным. А оно тёмное, тягучее. Волосы, наверное, надо будет убрать. Или распустить, позволяя виться?

— Тьфу ты, — вполголоса выругалась я. — Стоило только примерить, уже прическу нафантазировала. Снимай, Лида, снимай, от греха, — дала себе совет и сразу же его послушала.

Торопливо, словно ткань жгла кожу, сняла платье, и снова сунула его наверх. А сама вниз, на грешную землю. Мясо жарить.

Мне показалось, или Герман стал возвращаться с работы позднее? Я, сама того не замечая, начала его ждать. Привыкла. Поэтому, когда в замочной скважине повернулся ключ, подхватила Соньку и пошла в прихожую. Так, словно вот просто мимо проходила.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

Сначала Герман пропустил Сатану. Вернулся. Забастовки устраивать надоело, сразу сюда. Выглядел кот неважно — шерсть свалялась, одно ухо подрано и сочится кровью. Зато глаза лучатся самодовольством. Мужик, блин.

— Я сейчас ухо ему обработаю.

Голос Германа максимально нейтрален. Видимо, и его терпение не безгранично. Сколько можно со мною нянчиться? Понятно, но все равно горько. Я поставила чайник, Герман сполоснул руки тут же, на кухне, достал аптечку.

— Или сюда, альфа-самец, — позвал он Сатану.

Тот подошёл, я изрядно удивилась — меня то кот в упор не слышал и не видел. Только когда нужно что-то. А тут сел. Стерпел и перекись, и даже медицинский клей. Не поморщился и протестовать не стал. Но потом сразу отошёл в сторону и, вытянув ногу, начал приводить в порядок хозяйство, которое, судя по горделивому виду кота, активно использовалось. Теперь поморщилась я.

— Мужик, — похвалил Герман. — Завидую.

Я отвернулась и загремела посудой, предпочитая не замечать взглядов кота и Германа, которые дружно решили на меня посмотреть. За весь вечер мы не потратили и десятка слов. Шпингалет не остался незамеченным. Герман хмыкнул, но ничего не сказал. Пошёл в душ, я специально слушала — задвижка адски громко щелкала — пользоваться ею не стал. Ну и ладно, зато я буду пользоваться.

Уложила Соньку с собой, словно пытаясь спрятаться. Меня, впрочем, никто не искал — Герман спокойно завалился спать на свой матрас уже в одиннадцать.

Продолжили мы молчать и утром. Нет, мы и раньше особой болтливостью не отличались, но сейчас наше молчание давило. Я чувствовала себя виноватой, обязанной. Ни то, ни другое мне не нравилось. Провожать я не вышла, слушала, как теплолюбивый Герман вполголоса ругается, пытаясь отыскать брошенные вчера перчатки. Я поднялась.

Я поступаю правильно.

— Герман, — я говорила тихо, почти шёпотом, но он услышал сразу. Поднял взгляд, ожидая продолжения. Я сказала уже громче: — А что будет, если ты не пойдёшь на этот ужин?

— Наследства лишат, — беззаботно пожал плечами он.

Накинул пальто, бросив затею отыскать перчатки. Это вторая уже потерянная пара, подозреваю, что Сатана лишь делает вид, что смирился с Германовской ролью самца и втихую пакостит.

— Я пойду.

Сама себя ненавидела. Но настолько неблагодарной быть нельзя. Сама себя потом поедом съем. Сколько Герман для нас с Соней всего сделал, а мне всего пару часов попозориться перед новыми русскими.

— Там платье, наверху на…

— Я видела, — перебила я.

Герман улыбнулся. Той самой шальной мальчишеской улыбкой, от которой у меня мурашки и тугой узел внизу живота. Ничего не сказал, спасибо. Вышел, лифта дожидался, посвистывая.

— Оно красивое! — сказала я вслед, когда двери лифта уже закрывались.

Камень с плеч. Оставшееся до ужина время я решила потратить с пользой. Сходила на маникюр, первый раз за несколько месяцев. Теперь мои коготки были почти такого же цвета, что и платье, только больше отдавали вишней. Посетила даже косметолога. Денег было жаль, но ударить в грязь лицом не хотелось. Мне было непросто — пришлось таскать с собой Соньку. По дороге трясти её как следует в коляске, чтобы крепче уснула, а потом торопить мастера доделать все, пока не проснулась. Когда до момента икс оставались сутки, мне оставались только туфли. Мои к платью не подходили категорически.

— Герман, — обращаться к нему не хотелось, но сил моих возить Соню по городу уже не осталось. — Я туфли хочу купить. Ты с Сонькой не посидишь? Ещё не поздно, я успею. Завтра некогда.

Герман, занимавшийся тем, что смотрел телевизор, переключая каналы через каждые две минуты, обернулся ко мне, отбросив пульт. Тот проехался по кровати и упал на пол с другой стороны.

— А чего дома сидеть? Давай вместе сходим. Сонька прогуляется.

— Торговый центр не лучшее место для прогулок, — возразила я, за короткое время успевшая устроить Соньке экскурсию по всему городу. Возражала потому, что понимала, Герман будет платить. А я и так ему со всех сторон должна. Но туфли хотелось, и я махнула рукой: — Ладно.

Поэтому мы снова изображали образцовое семейство, которое полным составом в пятничный вечер едет в торговый центр. Мне куда проще и спокойнее было бы одной, но из подъезда мы выходили почти торжественно. Я, Герман, Сонька в автомобильной люльке. Только Сатаны не хватало, честное слово. Передо мной открыли дверь и на входе и на выходе. Ах, если бы все миллионеры были такими, я бы семейного ужина не боялась.

Сонька проснулась, но плакать не стала. Увлечённо вертела головой, вскрикивая от восторга — ей нравилась пятничная суета вокруг. И на руках у Германа нравилось тоже. Мы шли по широкому проходу, по обе стороны яркие витрины. Герман завис, рассматривая выставленный прямо в середине коридора квадроцикл, я перехватила у него Соньку. Ей техника не интересна, можно пока санки посмотреть. Смотрели мы недолго — пяти минут в детском магазине мне хватило, чтобы понять, что санки после косметолога и туфель мне не потянуть. Я вышла, покрутила головой, отыскивая Германа. Он стоял, уткнувшись в телефон. Затем приложил его к уху, а мой зазвонил в сумке. Я улыбнулась. Сонька оттягивала руки, и теперь я была совсем не прочь отдать её тому, кто таскает её с большей охотой, чем я. Перехватила ребёнка поудобнее, помахала рукой Герману, он пошёл навстречу лавируя между людьми.

Между нами было не более трёх метров, когда его окликнула девушка. Блондинка. Волосы её так блестели, что поверить в их естественный блеск было трудно. На ней простенькие джинсы, кроссовки — все безумно дорогое и стильное. Сверху длинная норковая безрукавка. Мадам ездит на машине, мадам не холодно. Герман шагнул к девушке и чмокнул её в щеку. Я заскрипела зубами.

— Герман, ты где прячешься? Сто лет тебя не видела!

— Ты просто плохо искала, — хохотнул Герман.

Блондинка повисла на нем, а он не очень-то сопротивлялся. Вовсе не сопротивлялся. Я смотрела на них несколько секунд. Успела увериться в том, что именно такая девушка Герману и нужна. Блестящая, сладкая, ухоженная. А не я, с целым возом проблем. Сонька решила, что настал идеальный момент, чтобы раскричаться в полную силу, я чертыхнулась и пошла прочь. За туфлями.

Герман догнал меня пару мгновений спустя. Забрал у меня Соньку, словно ничего не случилось. А собственно, что произошло? Большинство драм и баталий разыгрывается только в моей голове. Остальные о них и не догадываются. Моя маленькая предательница на руках у Германа сразу успокоилась.

Туфли я выбирала уже без особой охоты. Примерила несколько. Понравились одни, на кассу понесла другие. Они тоже были дорогими, но те, на которые я запала, стоили вовсе заоблачно. Герман с Сонькой обогнали меня, поставили на кассу другую коробку. Ту самую, с туфлями мечты. И заплатил тоже он. Я не удивилась и сопротивляться не стала, на меня навалилась апатия.

Когда машина остановилась у подъезда, Герман повернулся ко мне, прищурился, почти как дед его, подозрительно.

— Все нормально?

— Все нормально.

Герман пожал плечами. Наверное, как и большинство мужчин, чувствовал женскую обиду, но вникать не хотел. Тем более что самой проблемы он не видел. Я сама её выдумала.

— Теперь что?

— Завтра в салон.

— Я заплачу.

— Хорошо.

Он закрывал машину. Повернулся ко мне, смотрел в упор, долго-долго. Что он там разглядеть хотел? Тем более в темноте.

— С тобой точно что-то стряслось. Ты странно покладистая. Это меня пугает.

Я подхватила пакет с туфлями и пошла домой. Точнее — к Герману домой. И на ужин сегодня снова пицца. Я слишком устала. И физически, и морально. А самое обидное, что не кончится полоса. Не чёрная  даже, а невразумительно серая. Не кончится, потому что эта полоса и есть моя жизнь.

После душа я снова занималась тем, что-то рассматривала своё отражение. Втянулась в это подобие семейной жизни. Привыкла. А сама такая… не подходящая. Обычная. Не такая, как все эти девушки с картинки. И платье с туфлями этого не отменят. Хоть всю жемчугами обвешай, как была пролетаркой без роду и племени, так и останусь. А Герман… не нашего поля ягода, как сказала бы моя бабушка. Вот и все. Точка. Хватит рефлексировать.

В квартире было тихо. Я тоже шла тихонько, стараясь не запнуться в широких полах халата и не грохнуться, перебудив всех. Зашла на кухню. Попила кипяченой, уже остывшей невкусной воды из чайника, прямо из носика. Собрала коробки из-под пиццы, сложила в мусорный пакет — надо не забыть утром вынести. Подлила воды в миску Сатане. Делать больше нечего. Надо идти в комнату, ложиться в свою одинокую постель и слушать дыхание Германа. Мучиться бессонницей и надеяться, что Сонька утром поспит побольше. Да какое утро. Хотя бы ночью даст поспать.

По дороге заглянула в кроватку. Сопит моё мелкое сокровище, раскинув ручки в разные стороны. На меня накатил приступ щемящей нежности, хотелось прижать, вдохнуть детский запах полной грудью. Но проснется, снова укладывать… Поэтому я лишь едва коснулась макушки, покрытой лёгким пушком волос. Перешагнула через спящего на матрасе Германа. Постель чуть скрипнула под моим весом. Сатана спал, едва различимый в тусклом свете ночника. Спал, вытянувшись в полный рост. Совсем его Герман разбаловал. Я хотела было столкнуть его на пол, узурпатора, занявшего половину кровати, но не стала. Он же теперь все-таки мой кот, хотя ни в грош меня не ставит.

Постель была прохладной. Я сняла тёплый халат, осталась в одной футболке. Свернулась под одеялом калачиком, накрылась с головой. Не потому, что мерзла. Спрятаться хотелось. Но мысли в голове стучали набатом, от них никуда не спрятаться.

Вспоминалась девушка-куколка из торгового центра. Кто она Герману? Просто знакомая? Нет, слишком фривольно себя вела. Хотя это я закомплексована донельзя, а она, может, со всеми мужчинами так. Неважно. Главное, что она его поля ягода. А я нет. Так, сорняк. Нагло вторгшийся на это самое поле.

Но с другой стороны… он же меня хочет. И я это знаю. Чувствую, вижу. Почему я должна решать за мужчину, какие женщины ему подходят, а какие нет?

Довод, да.

Теперь голос против — поматросит и бросит.

Лида, тебя что, никогда не бросали? А так хоть поматросят… как следует.

С голосом разума ничья.

Отбросила одеяло, почти решившись. Посмотрела на теряющийся в темноте потолок, с едва различимой на ней люстрой. Послушала дыхание Германа. Спит? Нет, я все же дура. Поэтому я, подавив стон, снова закрылась одеялом. Спи, дура. Выключай свой дурацкий мозг.

Я послушно закрыла глаза. И даже сопела старательно минут пять, как Сонька. А потом не думая оттолкнула теплое одеяло в сторону. Стянула футболку. И трусы тоже, сразу. Чтобы даже мыслей отступить не было, ибо поздно, да и некуда уже. Ступила на прохладный пол голыми ступнями. Воздух тоже холодил кожу, но отрезвить это уже не сможет.

Комната небольшая. До матраса, брошенного на пол, я добираюсь в два шага. Приподняла одеяло, нырнула внутрь, прижимаясь к мужской спине. Она горячая, буквально обжигает, но меня бросает в дрожь. Зато теперь я точно знаю, что отступать некуда — Герман проснулся.