Глава 40. Богдан. Короткий разговор в не самых хороших условиях

Она выходит из здания гостиницы при клинике, и я буквально замираю, не в силах оторвать взгляд от стремительно приближающейся фигурки.

Темнота словно обнимает ее, не скрывает ничего: ни кудрявых, рассыпавшихся по плечам волос, ни взволнованно блестящих глаз, ни изгибов точеной фигурки.

Моя Кудряшка — невероятно красивая девушка, настолько, что мне кажется, я лишь сейчас это в полной мере понял.

До этого как-то все иначе было.

Или смотрел я по-другому? Не знаю. Сложно сказать, сложно оценить.

Понятно лишь одно: я влип.

Вот сейчас это как-то очень остро ощущается. Настолько остро, что даже как-то страшновато становится.

Вроде как, ничего не предвещало же? И времени мало прошло совсем… А, получается, что был ты, Богдаша, одиноким свободным волком, бегал по опасным прериям или лесу дремучему, чудовищами заполненному… Был и весь кончился, стоило на пути одной яркой Кудряшке объявиться.

Как такое происходит? С нами?

Братья мои двоюродные тоже как-то неожиданно из разряда горячих свободных зверей перешли в разряд послушных домашний котов. Послушных только одной нежной женской ручке.

Это наша такая карма, что ли, семейная?

Вообще, много нового о себе узнаешь, стоит только на семью взглянуть. Раньше, до того, как я узнал, что Симонов, многие вещи и поступки свои по-другому воспринимал. А сейчас понимаю, что кровь — это реально важно, как говорил какой-то персонаж из классики. Единственная книга, которую я запомнил…

Кудряшка идет, чуть хмурится, личико такое напряженное, строгое. Понятно, ругаться настроена.

А я не хочу с ней ругаться!

Целовать ее хочу!

Одно плохо: момент восторга от вида своей женщины слишком захватывает, и я проебываю время, когда еще мог выйти из машины и открыть ей дверь.

Кудряшка успевает это сделать раньше.

Дергает на себя дверцу, открывает и садится на переднее пассажирское.

Разворачивается ко мне, открывает рот, явно собираясь сказать что-то жесткое и грубое, но тут уж я прихожу в себя и опережаю ее намерение.

Перегибаюсь к ней, обхватываю одной рукой за талию, а пальцы второй зарываю в пушистую копну волос на затылке и затыкаю гневно раскрытый ротик поцелуем.

И, блин… Как торкает-то сразу! В голову! И не в голову!

И так жестко! Так остро! Так горячо!

Она сопротивляется, возмущенно мычит мне в рот, даже, кажется, царапает шею своими коготками, но мне пофиг.

На меня обрушивается настолько всеобъемлющее, полноценное счастье, что, будь тут дозиметр, он бы взорвался, к херам!

Я упиваюсь ее вкусом, запахом, сразу и наповал сразившим когда-то и теперь с ума сводящим!

Это так крышесносно, что тормозить не хочется вообще. Да и Кудряшке, судя по тому, что сопротивляться перестала и позволила себе сильнее обнять, тоже заходит.

Настолько, что отвечает, покорно позволяет себя целовать все глубже и безумней. И мне в какой-то момент уже не хочется ничего объяснять, говорить вообще не хочется! А хочется только затащить ее на себя и сладко покачать на вполне уже готовом к такому аттракциону члене.

Я скучал ведь по ней! Надо же! Мы только пару раз вместе были, толком друг друга не знаем, а я скучал! И хотел к ней! Не понимал, потому что башка вечно не тем забита, но вот сейчас понял! Понял!

И, наверно, я бы именно так и сделал, как хотел, и опять бы у нас разговора не вышло, но Кудряшка, похоже, куда сильней меня эмоционально.

Потому что начинает мягко отталкивать, аккуратно так, нежно даже, не столько сопротивляясь, сколько показывая, что надо остановиться.

Мягкая женская сила, которая сломит любого самого жесткого мужика.

Я ломаюсь с готовностью. Торможу.

Отрываюсь от невероятно вкусных губ, но не отпускаю. Какое-то время мы с Тами дышим в унисон, и лица наши настолько близко, что я могу в полумраке салона рассмотреть яркие темные крапинки в ее янтарных зрачках.

Завораживает.

Не знаю, что она видит во мне, но тоже разглядывает вовсю.

А потом тихо длинно выдыхает:

— Привет.

— Привет, Кудряшка, — отвечаю я.

Тами легко ведет плечами, давая понять, что хочет, чтоб я отпустил. И я отпускаю.

И сразу же начинаю говорить, прежде чем она что-то опять попробует высказать:

— Прости меня, малыш, я реально не мог раньше! Понимаешь, у меня у друга проблемы были…

— У какого? — она спокойна, не истерит, не пытается устроить скандал, как, наверно, хотела. Хотя, теперь мне кажется, что не намеревалась она скандалить. Просто шла, чтоб сказать своим жестким тоном пару ласковых. После чего развернулась бы и пропала из моей жизни навсегда.

Ужас окатывает, когда понимаю, насколько был близок к пиздецу!

Получается, я, своим порывом диким, предотвратил катастрофу!

— У Немца. Ну… Такого блондина, байкера, — я решаю не скрывать. Тем более, что и смысла нет. Кудряшка явно ничего не знает о Немце, о Шорохе, она вообще не из этой сферы. И никому ничего не скажет. Она — точно не скажет, в этом я уверен.

Почему-то.

Снова внутри как-то странно становится от этой уверенности. Я же вообще на редкость недоверчивый, все проверяю, всех априори считаю уродами, пока обратное не докажут. И, кстати, редко такое случается, чтоб доказывали!

А в Кудряшке уверен.

Надо голову проверить, наверно.

— Что-то серьезное? — хмурится Тами.

— Да, — киваю я, — проблемы со здоровьем. Серьезные. Мне надо было его устроить в больницу… И помочь там еще с парой дел, по его просьбе. Закрутился. И прости, что не писал и не звонил. Я просто… Ну, разговор не телефонный, долгий.

— Да, долгий, — соглашается она задумчиво.

Откидывается на спинку сиденья, складывает руки на коленях. А я залипаю на ее чистый профиль. Четкий овал лица, губки эти, пухлые от природы. Сглатываю невольно, потому что в голове опять картинки, более подходяще вечно озабоченному мудаку, а не человеку с моим опытом и характером.

— Я знаю, что твоя мама пошла на поправку, — я не собираюсь затягивать паузы. На это нет ни времени, ни сил.

— Да, спасибо тебе огромное, — Тами поворачивается ко мне, глаза ее сияют, — спасибо! Я не знаю, как тебя благодарить за нее!

С губ чуть не срывается пошлое «знаешь», но я сдерживаю своего вечного циника, который, несмотря на потрясающие открытия сегодня, никуда не пропадает, да и не пропадет. Жизнь такая, что краткие восторги умиления редки, как бриллианты в навозе. А вот навоза этого вагонище. И тут только циник вырулит.

— Знаешь, — Тами качает головой, — я ведь шла… Я хотела тебе сказать, что ты меня обманул… Ты попал своим звонком не в то время. Я почему-то на тебя очень разозлилась за то, что пропал. А сейчас понимаю, что дура. Ты столько сделал! А я так глупо…

— Ничего не глупо! — торопливо прерываю я ее, — не глупо! И ничего я не сделал такого, чего бы не сделал обычный человек, у которого была возможность помочь. У меня была. И есть. Так что не надо вообще про это. А вот то, что я пропал и не звонил… Короче, кроме Немца, у меня еще было дело в универе, как ты уже поняла.

— Поняла.

— Мне тоже надо было в сейф, был заказ от… одного человека. Понимаешь, Тами, я — немного не тот…

— Да я поняла уже, — она улыбается, и мне дико хорошо от этой улыбки. И ее понимания. Умная женщина — редкость в наше время. — Шпион?

— Не то, чтобы… — шпионом меня можно с большой натяжкой назвать… — Но вообще, это реально долгий разговор. Поехали туда, где будет удобней?

— Я не могу надолго, — говорит Тами, — твой знакомый, Дмитрий Петрович, привез мою бабушку и прабабушку и устроил их здесь, в гостинице. Мне надо к ним вернуться.

— Мы ненадолго, — уверяю я, стараясь, чтоб голос звучал как можно более искренне. Потому что в этом вопросе я вру.

Я не могу сказать, на какой срок увожу свою Кудряшку.

Но знаю, что должен успеть многое. И поговорить. И… не поговорить.

Короче, планов громадьё.

И сейчас главное, грамотно распределить время, чтоб успеть их все осуществить.