Глава 41. Долгий разговор в самых подходящих условиях

— Ой, Тами, успокойся уже, — я прямо вижу, как Динарка закатывает свои глазки. У нее это очень выразительно получается. — Все в порядке, мы тут с бабушкой и Пра играем в лото…

— Да? — картина Динарки, мирно играющей с старшим поколением семьи в настольную игру, непривычна до жути.

— Ага, — хорошо, что Динарка не видит выражения моего лица, — так прикольно, слушай! Почему мы раньше не играли?

Может, потому, что кое-кто без конца в телефоне зависал?

Но я этого не говорю, само собой.

Кошусь на Богдана, молча сосредоточенно ведущего машину.

Мне кажется, или он улыбается?

— Как мама?

— Хорошо, спит уже. Этот жуткий мужик возле ее палаты выставил охрану. Пипец, конечно…

Пипец. Как-то это уже… Чересчур.

— Так что, если вдруг что, то сразу сообщат. Можешь со своим аспирантом отрываться.

— Чего ты еще придумала…

Мне стыдно до горящих щек. Я же, вроде, никому ничего не сказала, когда выходила к Богдану. Увидела, что ли, Динарка? Коза глазастая.

— Ой, тоже мне секрет… Ну все, отвлекись. Если что, я наберу. Не торопись, короче.

Я прощаюсь, кладу трубку.

Богдан вопросов не задает, но совершенно точно улыбается.

Слышал же каждое слово.

— Она… — пытаюсь объяснить я ситуацию, — увидела, наверно…

— Кудряшка, — говорит он, — ты чего? Ты меня прятать, что ли, собралась?

— Эм-м-м… Нет…

Наверно, нет.

— Тогда не пойму, в чем трагедия. Мы встречаемся, нормально, что ты со мной уезжаешь и ночуешь у меня.

Мы встречаемся???

Наверно, на моем лице все написано, потому что Богдан косится и уточняет:

— Мы же встречаемся?

— Эм-м-м… Да…

Наверно, да.

— Неуверенность в твоем голосе чувствуется, — Богдан уже вовсю улыбается, — прямо и не знаю, что делать. Впервые со мной такое, что я предлагаю девушке встречаться, серьезные намерения имею, а девушка вся в сомнениях. Обидно как-то.

— А другие радостно соглашались? — для чего-то уточняю я. И тут же прикусываю язык. Зачем мне это знать?

— Я никому еще такого не предлагал.

Он серьезен сейчас? Реально? Как такое может быть?

— Ты… Ни с кем серьезно не встречался? — не верю я.

— Нет. Так что в этом смысле мы с тобой похожи, — говорит Богдан и добавляет, когда видит мое недоумение, — оба бывшие девственники.

Он это так серьезно говорит, словно тайну какую-то открывает, чуть понизив голос и подавшись ко мне, насколько это возможно для человека, ведущего машину.

И я смеюсь.

Не получается сдержаться! Боже, какой он, все-таки… Офигенный!

— Ну вот, хоть улыбнулась, — Богдан тоже смеется, — а то такая серьезная к машине шла, злая такая, я испугался.

— Ты? Испугался? — мне все еще смешно.

— А то! Смотри, до сих пор руки дрожат!

Он отнимает руку от руля, тянет ко мне пальцы и… Устраивает ладонь на моем бедре!

— То ли от нервов, — доверительно сообщает мне, ловя на паузе удивления, — то ли от холода. Согреешь?

И пальцы — вверх по бедру! Непроизвольно сжимаюсь, и рука попадает в капкан.

— О-офигенно, — в два приема выдыхает Богдан, — вот так и делай. Отзывчивая ты моя девочка…

— Чересчур отзывчивая, — ворчу я, впрочем, не пытаясь скинуть наглую лапу, уже принявшуюся мягонько, по-кошачьи, поглаживать меня.

— Самое то, что надо, — бормочет Богдан, заворачивая в уже знакомый проезд на Кутузовском.

Я оглядываюсь, понимая, что привез он меня к себе домой опять.

Богдан забирает руку, чтоб припарковаться, а после, уже выключив двигатель, снова тянется ко тмне. Ловит за подбородок, смотрит в глаза, внимательно так.

— Кудряшка, я ведь серьезно сейчас говорил, — в его глазах нет ни грана улыбки, только яркая зелень с вкраплениями темно-малахитовых искр. Невероятно красивый мужик. И правда хочет со мной встречаться? Правда у него все серьезно?

Наверно, в моем лице он все эти сомнения улавливает, потому вздыхает:

— Вот почему, когда я говорю правду, мне не верят? Но у тебя есть время, Кудряшка.

— Для чего?

— Чтоб принять реальность такой, какая она есть.

Сказав это, он коротко целует меня в губы и отпускает. Выходит из машины, открывает мне дверь, помогая выйти.

Мы направляемся к его квартире молча. И в задумчивости. Не знаю, о чем думает Богдан, но я его последние слова в голове кручу.

Реальность такой, как она есть… А какая она есть?

В квартире я кошусь на широченную кушетку у двери, свидетельницу моего грехопадения, блин.

Хорошо, что она массивная и размером чуть ли не с полутораспалку. Зачем здесь такое чудовище, правда, непонятно… Изврат дизайнерской мысли.

— Ты снимаешь квартиру, да?

— Да… Не помню, говорил тебе или нет, — Богдан разувается и идет в комнату, затем сразу сворачивает к кухонной зоне.

Вроде, нет. Не помню тоже. Боже, да я вообще не помню наших разговоров! Секс — помню, причем, ярко так, в картинках! А вот разговоры…

И тут меня накрывает паникой: не может Богдан серьезно иметь в виду встречания. Мы вообще же друг друга не знаем!

— Сок апельсиновый?

— Да, спасибо…

— Проходи в медиазону, туда, где проектор. Сейчас запущу видео.

— Эм-м-м… Какое?

— То, что на флешке.

— Может, не надо на проектор? — есть у меня опасения, что смотреть такие вещи на проекторе не стоит.

— Да? — Богдан задумывается на секунду, — я просто хотел посмотреть на всех участников событий…

— А там не только Динарка? Ты пересматривал? — невольно повышаю я голос.

— Блядь, Кудряшка, — Богдан несет мне бокал с соком, отдает, тянет за собой в медиазону, к здоровенному черному дивану в противоположной стороне от кровати. Вообще, пространство, конечно, огромное. Потолки эти, окна. А вот комната одна. Хотя, тоже огромная. В ней не только медиазону и кровать можно поместить, но и бильярдный стол, и спортзал. Хотя, спортзал, судя по виднеющимся в самом углу железякам, уже имеется. — Ну конечно, я смотрел! Я же должен был понять, какую флешку отдавать, а какую оставлять. Но, клянусь, кроме меня, никто! И то, я глянул мельком, как увидел, что там девчонки, так и вырубил… А сейчас нам надо посмотреть, чтоб понять, кто там вообще. Думаю, Святошу кто-то из жертв шантажа прибрал. Очень уж топорно все, странно.

— А что на других флешках было? Что ты искал? — я сажусь покорно на диван, и он, словно сказочное чудовище, неожиданно ласково обнимает меня своими черными подушками. Уютно даже, хоть и есть ощущение, что тебя засасывает вглубь.

— Я же говорю, финансовый компромат, Кудряшка, — Богдан садится рядом, и чудовище выпускает меня из своих лап, чтоб вероломно перекатить в лапы хозяина. Тот пользуется моментом, обнимает, гладит, но не более. Просто держит, словно для него это — самое естественное занятие в мире.

И я расслабляюсь в мягких, уютных объятиях.

— Ты обещал рассказать… — напоминаю я о его словах, и Богдан вздыхает.

— Блин. Это будет долго… Хотя… — он достает телефон, потом берет пульт, нажимает, и из пола прямо перед нами выезжает огромный экран, — я тут баловался, видео делал, всякие коллажи. Так наглядней будет.

Богдан что-то жмет на экране телефона, судя по всему, выводя изображение с телефона на проектор.

На экране появляется фото, судя по антуражу, середина двухтысячных. Несколько парней, подростков, одетых крайне скудно, хотя на улице не лето, а, судя по всему, март или апрель. Лужи кругом, снег грязный. Позади парней — разбитая спортивная площадка. Сами подростки в одних футболках и спортивных штанах. Худые, глаза блестят, кто-то скалится в камеру, кто-то, наоборот, серьезен, кто-то вообще отвернулся, явно обращается к высокому мужчине, стоящему чуть в стороне.

— Узнаешь? — спрашивает Богдан, — вон тот зубоскал — я.

Я моргаю удивленно. И присматриваюсь.

— Правда? Ох, черт… — удивление велико, конечно, но, чем больше смотрю, тем больше узнаю, — ты был худым.

— Это да, — соглашается Богдан, — мы все там не особо толстели.

— Там — это где?

— В детдоме.

Я снова моргаю. Детдом? Какой еще детдом? Богдан же… У него, вон, брат какой… И вообще…

— Удивлена? — усмехается Богдан, — не похож?

— Нет…

— А вон того парня ты тоже должна узнать. Твоя сестра по нему пищит.

Я всматриваюсь в серьезное бледное лицо черноволосого парня. МаЗ. Боже мой!

Потом перевожу взгляд на его соседа, высокого блондина в перчатках для бокса. Немец. А тот высокий брюнет, массивный и тяжеловесный даже тут, в свои… сколько? пятнадцать? — Чеченец. Тот, что помог Богдану спасти нас с Динаркой.

— Вы все?.. — поворачиваюсь я к Богдану, и тот морщится:

— Вот только не надо драмы. Потому и не люблю рассказывать. Это не то, чтоб секрет, но почему-то многие, узнав, что я из детдома, так сочувственно глядят. Раздражает.

— Прости, — тут же винюсь я, смиряя желание погладить по чуть небритой щеке, а потом вспоминаю, — но… Твой брат…

— А, — усмехается Богдан, — это уже потом, не так давно, кстати, нашлись мы. Семья моего дяди.

— Как это случилось?

— Ну… — Богдан выдыхает, откидывается на спинку дивана, чуть утопая в ней, тянет меня на себя. Отставляю бокал, устраиваю голову у него на груди, — это долгая история.

— У нас как раз все комфортные условия для долгой истории, — улыбаюсь я.

— Ну окей… — Богдан шелкает пультом, на экране появляется МаЗ. Рисованный. И не такой, как сейчас, а тот хмурый напряженный подросток, каким он был когда-то. — Это я так… Тренировался, еще в самом начале, — словно оправдываясь, поясняет Богдан, — подумал, бумага может потеряться, а так… Хоть память.

После МаЗа я вижу Чеченца, спокойно сидящего и, опершись массивными руками на колени, смотрящего прямо на нас. Во всей позе — тяжелая угроза. После — Немец. Он улыбается. Но как-то очень холодно.

— Мы все по-разному попали в детдом, — голос Богдана чуть резонирует в грудной клетке, — я — после смерти бабушки. Я ее и не помню толком, совсем мелкий был. Немец уже в сознательном возрасте… Мот долго не говорил, помню… Короче, у каждого своя неприятная история. А вот это — наш тренер.

На экране появляется тот самый мужчина, что был на фото. Суровое лицо, морщинки у глаз.

— Если бы не он… Мы бы стали… — вздыхает Богдан, — да хрен его знает, кем бы мы стали. Хотя, мы и так не особо оправдали его доверие, как видишь. Но он делал, что мог. Реально. Сколько раз он нас вытаскивал из всяких ситуаций дерьмовых! Мы же, как волчата, голодные и борзые были. И уверенные, что уж на нас-то судьба больше не отыграется. Ошибались.

Он перещелкивает еще кадры, опять фото. С соревнований, с тренировок, какое-то застолье.

— Это меня в армию провожали.

Здесь Богдан уже узнаваем. Высокий, худой, взгляд пронзительно-веселый.

— После армии я остался на сверхсрок. Сама понимаешь, дома не было ничего, что бы меня держало. Потом, когда вернулся… Знаешь, сунулся туда-сюда… В полицию меня не взяли, хотя все характеристики были отличными, и послужной нормальный. Но приводы, условка, опять же… — Богдан морщится, — куда мне было? На завод? Жилья у меня не было, там свои заморочки… Бабушка умерла, у нее была развалюшка, она попала под реновацию. И выяснилось, что там другой собственник. Короче, понятно, что афера и белыми нитками, но мне на тот момент было сложно воевать… Пожил чуток у тренера, но там тоже нельзя долго, у него семья, все дела. В итоге, созвонился с Немцем. Я не знал, что они с тренером в контрах, тренер-то мне нифига не говорил, он вообще пиздеть попусту не любит. Короче, Немец, оказывается, работал на одного мужика. И мне предложил. Я решил глянуть. Ну… Глянул… — он чуть сжимает челюсти, — там… Короче, криминал. Немец, по сути, ничего не делал такого, просто дрался на подпольных боях. Он всегда был отличным бойцом, серьезным очень.

— Как ты?

— Ты что? — смеется Богдан, — мне до него, как до луны. Я могу другое. Меня в армии не просто же так учили. Но вот драться так, как он… Нет. Чеченец может тоже, но он всегда наособицу был. Себе на уме. А вот Немец… Короче, он попал. И сам не понимал, как. Не хотел понимать. Его все устраивало тогда. Понимаешь, этот мужик, Шорох… Он хорошо обещал, и, самое главное, обещания выполнял. И как подняться бывшему детдомовцу? А жить-то сейчас хочется, пока молодой… Ну, короче говоря, я Немца понимаю. Но вот вытаскивать его надо было. Его… — тут Богдан делает паузу, но после договаривает, — и МаЗа.

— Он тоже там? — а вот это для меня неожиданность, — он же… Певец…

— Одно другому не мешает, — усмехается горько Богдан, — МаЗ, он всегда такой был… Странный. Замороженный словно. С нами оттаивал, да и то не до конца. А вот пел… — тут он снова перещелкивает, и я вижу молодого Матвея, сидящего с гитарой, — охрененно пел. И сочинял песни. Короче, во время пения он словно другим человеком становился. Вот и вышло… Я чуть старше их всех, я раньше ушел в армию. А они… Их Шорох отмазал. И забрал к себе. Воспитал, сучара, волчат для своих нужд.

— И… Что теперь?

— А теперь… Теперь конец ему, Кудряшка. Я же не просто так столько времени сидел там, послушного мальчика изображая.

— Но, подожди, — я отталкиваюсь от его груди, сажусь так, чтоб видеть лицо, — а как ты родных-то нашел?

— О, это вообще Санта-Барбара, — усмехается Богдан, — знаешь такое кино, Кудряшка?

— Что-то слышала…

— Ну вот, это она и есть. В русских реалиях.