Глава 6. Семья - наше наказание

— Привет, почему одна? Где эта засранка?

Я оглядываю комнату мамы, отмечая, что с утра, как я ушла, тут ничего не поменялось: полы не мыты, посуда со стола не убрана. Мама сидит, по обыкновению своему, вяжет и смотрит в окно. Улыбается в ответ на мои слова.

Подхожу, обнимаю:

— Ты как?

Кивает.

Речевой центр, после инсульта, пока еще не до конца работает, и мама стесняется того, что говорит медленно и непонятно.

Но это все ерунда, главное, что интеллект сохранен. Все остальное — поправимо!

— Кушала?

Скольжу взглядом по посуде на столе.

Мама кивает, да я и сама вижу, что Динарка ее кормила. И в туалет помогала сходить. Вот только не прибралась, посуду оставила сохнуть на столе, зараза такая. И из дома свалила.

— В туалет?

Мама отводит взгляд, и я, вымыв руки, помогаю ей подняться, сходить до ванной комнаты.

Потом делаю ей чай, нехитрый перекус и снова вручаю вязание. Это — отличная тренировка для пальцев и для мозга.

Вот бы еще такое что-то изобрести для того, чтоб мама начала вставать. А то пока что как-то не особо у нас в этом продвижение.

Звоню Динарке:

— Ты где?

— В магазин ушла, а чо? — на фоне ее наглого голоса слышу чьи-то похабные шуточки и взрыв смеха. Мужской.

У меня буквально пар из ушей прет! Вот ведь дрянь!

— Домой живо!

— А че, мне погулять нельзя уже, что ли? — надувается она, — я и так весь день сидела!

— Домой!

— Пошла ты!

Отрубается.

Так…

— Мам, я сейчас вернусь, — я обнимаю маму, все время разговора с тревогой смотрящую на меня. И сейчас она пытается что-то сказать, но я прерываю, — все нормально будет. Просто Динарку пригоню и все.

Переодеваюсь в свободные джинсы и футболку, перехватываю волосы в высокий пучок, чтоб не мешали, и выскакиваю из квартиры.

Наш райончик я как свои пять пальцев знаю, а потому, где искать эту оторву, тоже имею представление.

Спортивная площадка за школой, старая, разваленная, с остовами тренажеров и лазилок, оставшихся еще со времен развитого социализма. В самом краю, у густых кустов — лавочки, составленные буквой П. Излюбленное место местной гопоты.

Сто процентов, Динарка там. Коза блядская.

Захожу на площадку, взрыв хохота и бодрый матерный рэпчик служат отличным ориентиром.

По мере приближения, вижу знакомые все лица.

Мелкота, которые были мелкотой, когда я в школе училась. А теперь кони конские выше меня ростом, все на нерве и крутизне.

Динарка среди них.

Сидит, дрянь такая, в одной руке — банка с пивом, в другой — сигаретка. За последнее я ее отдельно потом по жопе набью, не пожалею!

Меня замечают не сразу, зато когда замечают…

— Ого! Динка, за тобой мамочка пришла!

— Хлебало завали, — Динарке не нравятся любые упоминания мамы, это болезненно.

Встречается со мной взглядом, поджимает губы, мнет в кулаке сигаретку, отдает кому-то пиво.

Я молчу, только щурюсь на нее злобно, глазами обещая радости неземные, когда домой доберемся.

На виду у всех сестру строить не собираюсь, тут такое нельзя делать.

— Я пошла, — говорит она, вставая и стягивая с себя олимпийку на четыре размера больше, чем надо.

Отдает ее хозяину, высоченному парню с очень недовольной мордой. Понятно, ждал, что ему сегодня за олимпийку и пивас дадут, а тут такой облом.

— Че ты, испугалась, что ли? — подстебывают Динарку придурки, поглядывая то на меня, то на нее, — так давай мы сестричку тоже пивасом угостим. Тамирка, иди сюда!

Нет, ну до чего наглые малотетки пошли!

— Пасть закрыл, воняет, — отрезаю я.

— Чем тебе воняет еще? — обижается предлагающий.

— Молоком! Матери твоей расскажу, как ты тут пиво хлещешь.

— Имею право! Отмечаем первый учебный день, бля!

— Офигенно отмечаете! Куда поступил?

— Эм-м-м…

— На второй год остался! — ржет кто-то из парней, — второй раз на первый курс каблухи!

— А так можно? — удивляюсь я.

Насколько мне помнится, раньше просто выкидывали…

— Если забашлять, то все можно…

Динарка выбирается, наконец, тормозит рядом со мной, злобно сдувает смоляную челку со лба.

Она чуть ниже меня, но более фигуристая и очень красивая. Куда красивей, чем я.

Мой папа — камерунец был, а ее — выходец откуда-то из южных республик. То ли грузин, то ли осетин, мама путается в показаниях.

Да это и не особо важно, все равно в нашей жизни ни мой папаша, ни Динаркин не задержались.

— Динка, вечером приходи, — это не теряет надежду долговязый владелец олимпийки, но я смотрю на него злобно, и он чуть тушуется.

Все же, какие-никакие, а понятия у местной гопоты имеются.

Ни меня, ни Динарку, не тронут, конечно. А вот посторонним сюда лучше не соваться.

— Она будет занята, — отрезаю я, кивком указывая сестре путь домой, — а вы бы чем полезным занялись. Например, прибрали тут. Самим не противно в блевотине сидеть?

— Да это не мы… — раздаются неуверенные бормотания, но я прерываю:

— Сидите-то тут вы.

После еще раз киваю непонятливой козе в нужном направлении и, дождавшись, когда она двинется домой, иду следом.

— Тамирка, приходи тоже вечером, а? — орет мне кто-то вслед, — нехрен дома скучать!

— Можно подумать, с вами веселее, — отвечаю я, — сначала губы обсушите, а потом болтайте.

Мне что-то еще кричат, но я уже не слышу и не собираюсь отвечать.

Иду только, головой качаю: выросли как, зверята. За лето вытянулись. Скоро прямо тут стая волчья будет бегать. Но недолго. Кого в армию загребут, кто уедет работать или учиться в другие города. Кто-то просто исчезнет.

Мои ровесники тоже вот так когда-то сидели… Двух лет не прошло, как никого, практически, не осталось. А те, что остались… Лучше бы не оставались.

— Вот нафига ты приперлась? — Динарка, убедившись, что нас не видно от лавочек, резко поворачивается ко мне и шипит злобно, — я что, не могу полчаса выдохнуть?

— Во-первых, не полчаса, не ври, — строго перебиваю я ее, — во-вторых, ты не прибралась дома. Почему мама сидит в грязи? И в третьих, не с теми ты отдыхать решила!

— Не твое дело, с кем я отдыхаю!

— Моё! — рычу я, наседая на нее и прихватывая за толстенную косу так, чтоб прочувствовала каждый натянувшийся волосок, — ты уже погуляла недавно в интересной компании! Так погуляла, что мы за это до сих пор расплачиваемся!

— Я не хотела! Я маме хотела! — в огромных восточных глазах Динарки слезы, и мне мгновенно становится совестно. Она, конечно, редкая дурочка у меня, но хотела же, как лучше. Лучше не стало, да, проблем добавилось, но нельзя ее постоянно за это корить. Она и без того себя виноватой чувствует, вот и огрызается.

— Я знаю, — смягчаюсь я, притянув сестру к себе и обняв.

Она тут же с готовностью утыкается мне носом в плечо и плачет.

— Я… Я не думала, что все так… Я… Давай, я в полицию все же… Тами…

— Боже… Только полиции нам не хватало для полного фарша…

Я на секунду представляю себе этот ужас, моргаю и даже головой встряхиваю, пытаясь отогнать страшную картинку.

Нет уж, мы как-нибудь сами, без полиции.

— Я просто помочь хотела… Мне обещали, что… Ой, Тами…

— Ну все, все, — глажу по черноволосой макушке, кладу ладони на обе щеки зареванной мордашки, которую даже слезы не портят, принцесса Жасмин, блин, надо же… Поднимаю, чтоб заглянуть в черные горестные глаза, — все. Прекрати. Я сказала, что разберемся, значит, разберемся. Но ты перестань с этими придурками таскаться.

— Да я просто из аптеки шла, а они сидят. Ну и позвали… А я подумала, что ничего… Посижу чуток…

— С сигаретой.

— Ой…

— По жопе получишь, как домой придем. Я серьезно, Динка. Шнуром всеку.

— Да я не взатяг!

— Боже, какая ты дурочка у меня.

— Да блин, Тами, ну реально! Я просто балуюсь же! Для поддержки разговора!

— Нехрен с ними разговоры поддерживать! А то в другой раз не успею! Завалят прямо у лавочки, пискнуть не успеешь.

— Пусть попробуют!

— Динка… Попробуют. Поверь мне.

— Ты их не знаешь, я с ними училась, нормальные ребята, ничего такого…

— Я их знаю. Потому и говорю. Все, домой. И больше чтоб по кустам не лазила. У тебя скоро учеба начнется.

— Тамик… Я тут подумала… Может, я…

— Нет.

— Ну Та-а-ами… Маму как оставить?

— Нормально все будет. Справимся. Тетя Света поможет. А тебе надо учиться.

— А если эта запись?..

— Я все решу.

До дома мы идем молча.

Я смотрю на круглую задницу Динарки, обтянутую свободными джинсами, на ее косу, болтающуюся в районе этой задницы, и думаю, что женщинам на этом свете жить тяжело. Куда тяжелее, чем парням.

Почему-то перед внутренним взором — хищные зеленые глаза утреннего аспиранта, его ленивая уверенность в себе. И усмешка победителя по жизни.

Вот у кого, наверно, все всегда зашибись было.

Даже завидно.