Глава 16. Ирия

Есть люди, которые во сне выглядят кротко, спокойно, умиротворенно.

Верещагин же — даже сейчас очаровательный стервец. Уставший, но все тот же сладкий поганец, которого все мое существо желало познакомить с любимой плетью, с самой первой нашей с ним встречи.

Мои пальцы скользят по его волосам, а сам Антон дремлет, устроив голову на моих коленях. Еще не пришел в себя. Мелко вздрагивает — и глазные яблоки под веками так и бегают. Интересно, насколько цветные он сейчас видит сны?

Улетел. Вот так вот, с первого раза — улетел в спейс.

Нет, у меня частенько летают те, кто хочет именно этого, но…

Первый раз вижу, чтобы саб улетал с первой порки…. С моей абсолютно бесцеремонной порки! А ведь спейс — это не только гормоны, для спейса нужно и особое эмоциональное состояние.

Но это невозможно подделать, невозможно имитировать.

Значит — он меня принимал. До последней секунды.

Это из ряда вон.

Он должен был меня остановить, я давала ему на это добрый десяток шансов, давала возможность обойтись малым уроном, признать свое поражение, а он…

Он выдержал меня. Меня! Садистку и порщицу, которая с двадцати не выпускает из рук ремня. Которая никогда не наедается малой толикой боли, именно поэтому никогда не связывается со свежими сабами.

Поэтому, и кое почему еще.

Но мысли сейчас не об этом. Мысли сейчас об Антоне.

Все так занятно… А я-то еще думала, почему у меня такое помрачение в сторону ванильного мальчика произошло. Оказывается — чуйка сработала. Оказывается, вот он — мой идеальный поганец для наказаний. Дери и дери. А он будет летать и просить еще.

Ур-р-р, как же вкусно это звучит.

Надо почаще слушать чуйку. Тамара вон на взгляд в мужике потенциального раба углядеть может — возможно, поэтому и пустила Верещагина. А я…

А мне нужно озвученное желание. И можно еще ошейник в зубах принести. И контракт, чтоб потом — никаких претензий, что я зашла за обозначенные границы.

Вообще — я и сейчас зашла. Я выдрала не Тематичного мальчика. Без контракта. Но…

Он сказал, что согласен на это. Я не заставляла его ложиться под ремень. Выбор у него был. И столько возможностей отказаться, сколько я ему предложила — никому еще не предлагала. Так что…

Сам нарвался. Я мучиться угрызениями совести не собираюсь.

— Еще, еще, — голодным шепотом отдается его голос в ушах, будто заблудившееся в закоулках моей души эхо.

Буквально умолял меня продолжать. Он — и умолял.

Ох-х.

Я осторожно поправляю на плече Верещагина покрывало. В конце концов, я же не хочу, чтобы он замерз.

Могла бы — обернулась вокруг него вместо пледа. И лежала бы на нем, покусывала за ухо, пока бы он не проснулся. Но лучше дать ему отдохнуть, а пока решить, что делать с ним дальше. Ох, если бы еще получалось думать…

Скольжу пальцами по его губам, любуюсь. Всем им.

Есть какая-то красота в уставших мальчиках, отходящих после порки. А забывшийся в дреме после спейса Антон сейчас — это нечто совершенно восхитительное, глаз оторвать невозможно.

Накормленная жестокая тварь в моей душе удовлетворенно любуется измученным лицом Антона. Моя порка далась ему нелегко. Очень, очень нелегко. И осознавать это — немыслимый садистский кайф.

Впрочем, я о себе все знаю, да. И я знаю — чем меня можно пронять.

Сижу, чуть запрокинув голову и слегка прикрыв глаза, а сама будто наяву вижу, как по его телу после очередного удара ремнем проходит волна. И как он сам ловит ртом воздух, чтобы «запить» им боль.

Нет, не только мазохист. Мальчик, до одури жаждущий наказания. Чистый, не поротый ни разу до сегодняшнего дня, но какой же вкусный…

И все-таки, что мне делать с ним дальше?

Я не собиралась с ним продолжать. Вообще не собиралась, когда бралась за ремень.

Именно поэтому — порка была действительно жесткой. Если бы я была намерена делать из Верещагина саба — я бы начала совсем по другому. К боли приучают постепенно.

Но нет, никакой постепенности, никакой пощады ему сегодня не было положено.

Я была уверена, что он не выдержит, и благодаря этому козырю готовилась послать его к чертовой матери.

Без обсуждения, без разговоров, и просто очертив Проше уровень возникших проблем. Он бы разобрался, и скрывать это от него мне смысла не было. В конце концов — это поставило наш с ним контракт под удар. И только Проша мог решить, хочет он продолжать, или нет.

Вот только Антон выдержал мою порку до конца. И довольно экстравагантным способом доказал мне, что все, что было им предложено — было предложено искренне.

Как такое вообще возможно? И он — может быть Нижним? Моим Нижним?

Это слишком волшебно, чтобы быть правдой.

Антон, вздрагивает — я ощущаю это просто потому, что не могла убрать ладонь с его небритой щеки.

Опускаю глаза

Встречаю его острый взгляд и сама. Ощущаю, как он вздрагивает еще сильнее. Будто бы даже слегка панически.

— Тише, тише, мой хороший, — негромко замечаю я. Абсолютно мирно. Сейчас — войны не будет.

Какая война после порки?

Я кажусь сама себе сытой волчицей. Вот он мой кролик — тепленький, вкусненький. Кровоподтек моего засоса у него под ухом, на заднице живого места нет. Съела бы всего. Даже не знаю, откуда откусывать первый кусочек. Все такое вкусное…

И все-таки…

Нет, мой спокойный тон не срабатывает и явно Антона не успокаивает. Он дергается, резко выворачиваясь из моих рук.

И ничего позитивного в его лице я не наблюдаю, только неприязнь, которой становится все больше. Со всяким его движением, которое явно тревожит пострадавшую во время порки пятую точку.

Ну что ж. Да, так бывает.

Эйфория сабспейса закончилась. Начался дроп*.

— Воды хочешь? — я киваю на столик в самом углу, там стоит графинчик как раз для таких случаев. И если кое-кто не будет дергаться — я ему стакан с водой даже подам.

Мне не сложно. Сейчас — не сложно, когда зверь накормлен и весь мир дышит мне в такт. И позаботиться о том, кто дал мне утолить мой голод — моя святая обязанность.

— Нет, — категорично бросает Верещагин, подтягивая покрывало с кровати повыше. Чтобы удержаться и не фыркнуть от этого жеста, мне приходится приложить усилия.

Нет, мой мальчик, меня в тебе интересуют не кубики на твоем животе.

А то, что меня интересует — я уже сегодня видела довольно долго. Да еще и в том виде, в котором мне хотелось тебя увидеть — расписанным моим ремнем.

— Ты… — Антон будто бы даже захлебывается мыслями, в попытке сформулировать предложение до конца, — что ты со мной сделала? Что это было?

Так, первый дурацкий вопрос я, пожалуй, проигнорирую. Что отвечать на это?

Я тебя выдрала, малыш.

Но это же очевидно, разве нет?

— Это был сабспейс, — я невозмутимо пожимаю плечами, — бывает такое у Нижних. Понравилось?

— Нет! — Антон рычит с излишней резкостью, с излишней быстротой, что становится очевидно — он врет. Я даже не удерживаюсь от смешка.

Ну да, ну да, не понравилось.

То-то тебя так ломало, что ты вымогал у меня один удар ремнем за другим. То-то ты бесил меня, лишь бы я с тобой не церемонилась. А ведь это было ДО спейса. А в нем — я знаю, кайф сильнее. Настолько, что никакой оргазм после него уже и не нужен.

Антон соскакивает с кровати, хватается за твои шмотки. Подставляет моим глазам свой «тыл».

И все-таки, все равно — красивый поганец. Вот как бы он ни бесил меня вне этой комнаты, все равно, как бы я его ни ненавидела за эту выходку в ресторане, все равно красивый.

Понятно, почему пользуется таким спросом.

Понятно, почему я сейчас смотрю на него, и на языке становится сухо.

Хочу. По-прежнему хочу.

Но чего ради мне делать для него уступки? Да, вопрос с рестораном вроде как оплачен поркой, но это не повод срочно прыгать на его член.

Я все еще не вижу с его стороны ничего внятного. Завтра утром после порки он может проснуться и снова стать привычным для меня мудаком.

Мне интересно, чего хочет он сам. От меня, да.

Движения у Антона рваные и явно доставляют ему лишние неприятные ощущения. В конце концов, у него на заднице живого места нет. На потрясающе красивой заднице… И следы от ремня её не портят, лишь только добавляют «лоска».

Красотища. Просто кайф на это смотреть, как хотите.

Мои следы. Следы того, что этот поганец был моим, кормил меня.

Верещагин замечает, что я пялюсь на него — да и на что конкретно я пялюсь.

— Отвернись, — шипит он яростно, будто отстаивая свою территорию.

Мне даже задуматься на тему того, чтобы закатить глаза, не надо. Они сами закатываются.

Ощущение, что где-то там поменялись роли, и я только что трахнула девственницу, становится все крепче.

Хотя, ладно. Дроп тем и характерен, что эмоционально Нижний во время него в глубоком раздрае. Это непривычно. А когда ты взрослый альфа-самец с самомнением Верещагина — принять, что тебя только что выдрали, как пацана, и тебе понравилось — довольно сложная задача.

Так что, да — эффект «лишения девственности» все-таки имеется.

— Ты бы не дергался, — спокойно замечаю я, — Нижний после спейса нуждается только в отдыхе и ни в чем больше.

— Я тебе не Нижний, — взрывается Верещагин, будто бы последняя моя фраза стала последней каплей.

— Кто тебя порол — тому ты и Нижний, — откликаюсь я насмешливо, — хотя если ты захочешь другую Госпожу для порок — я пойму. Право выбора и все такое.

Проговариваю это — и понимаю, что нет, вру. Не пойму. Ни в каком месте не пойму. Будто у меня исключительные права на задницу этого паршивца. Слава богу, у Антона совершенно другие возражения на этот счет.

— Ничего такого я не захочу, — выдыхает он категорично, подтягивая брюки — и не пошла бы ты…

С кровати я встаю.

И подхожу к нему, неуклюжими пальцами пытающемуся застегнуть пуговицу на застежке брюк. Да-да, с мелкой моторикой после спейса бывают известные проблемы. Ничего, через пару часов станет получше. А сейчас…

Когда я осторожно пробегаюсь пальцами по ремню Верещагина — он вздрагивает и замирает, отдергивая руки.

Он думает, что я сейчас этот ремень из его брюк выдерну и слечу с катушек? Нет. Контроль — на то и контроль, что всякому ремню свое время, место и не всякая, что подвернется под руку, спина.

— Куда ты так торопишься, — с интересом спрашиваю я, пока мои пальцы побеждают эту его дурацкую пуговицу.

Он так и стоит, не шевелясь ни единой мышцей, и кажется — едва дыша. А у меня под ладонями, скользнувшими к молнии его брюк «меняется рельеф». В положительную сторону меняется.

Ну-ну. Не захочет он ничего такого, ага.

— Хочешь свою хозяйку, а, малыш? — мурлычу я, крепче прижимаясь к его спине. Это что-то инстинктивное, гормональное, осознанно я не собиралась делать ничего такого, но все происходит само по себе.

Снова пробую его кожу самым кончиком языка. Боже, какой же он вкусный. До безумия. И надо бы оторваться, вот только как?

Как это сделать, а?

— Убери руки, — полузадушенно выдыхает Верещагин, — ты должна понимать «нет».

Обидно.

Даже очень.

Значит, шлюшка Ивановская ему для секса годится, а я — нет?

Так, ладно.

Я отстраняюсь, позволяю Антону задышать свободнее, опускаюсь в кресло, закидывая ногу на ногу.

Я переживу. И то, что он сейчас шагает к двери с четким намереньем свалить, я переживу тоже.

Я не буду вцепляться в него и доказывать, что ему понравилось. И уговаривать продолжать тоже не буду. Он бежит. И пусть бежит себе дальше.

Антон оборачивается ко мне, когда сжимает пальцами дверную ручку. Передумал?

— Если хоть кто-нибудь узнает, что тут было… — тон Верещагина обещает мне тысячу пыток. Я же только самой этой мыслью уже оскорблена. Как будто я вообще имею привычку делиться со всем миром о тех, кого порола.

— Разве что если ты сам решишь похвастаться, — с деланным безразличием откликаюсь я.

Он уходит. Я же остаюсь здесь. Прикрыв глаза и слушая шум пожара, бушующего где-то внутри.

Ну, вот видимо только этого я и достойна в понятиях Антона Верещагина. Чтобы он просто молча встал и ушел, после того как получил желаемое.

Ведь это все — было не только для меня. Для него тоже. Он этого хотел. Он наверняка будет это отрицать, но он хотел. Это было ясно.

Хотя, чего я хотела? От Верещагина-то? Разве когда-нибудь с кем-нибудь он поступал иначе? Чего я ждала, что после первой же порки он встанет, припадет к моим ногам, и мы будем жить долго и счастливо? Ну, да, конечно. Это ведь так похоже на Антона Верещагина и его отношение к жизни.

Я переживу. И это его отступление переживу — тоже.

В конце концов, что мне от него надо было? Чтобы и он меня захотел? Так я уже пробовала простой секс, и простых Нижних для порок, и они прекрасно жили по разные стороны моей жизни.

Оставим Антона Верещагина в качестве мальчика, секса с которым у меня не было, но вот выпороть его однажды удалось.

А вот мешать это все — опасно. Для самой меня и опасно. Я знаю.

Ведь в того, кто спокойно дает все, что тебе нужно, — и влюбиться недолго.

Влюбиться в Антона Верещагина… Даже звучит по-идиотски.

Я встаю из кресла, вытаскиваю из-под кровати сумку, чтобы собрать в неё девайсы. Отстегиваю браслеты наручников от кровати, забрасывают в сумку паддл, флоггер, стек…

Руки невозмутимо делают свое дело.

А на языке все равно горчит…

_____________________________

*Сабдроп — для справки, ощущение после БДСМ-сессии, характеризующееся по-разному, но всегда негативно. Страх, тревога, неприятие — частое, хоть и не обязательное явление. Чем глубже был спейс во время сессии, тем сильнее может быть дроп.

**Сабспейс — для той же справки, кто не в курсе Тематичных терминов — особое трансовое забытье, на грани между бессознательным и сознательным, когда теряется ощущение времени и контроля над ситуацией. Описать ощущения в сабспейсе довольно сложно, но сабы часто находят в нем огромное удовольствие.