Глава 17. Ирия

На работу во вторник я еду по расписанию.

Злая, но с твердым намерением не позволить себе выйти из себя.

Снова на такси — потому что клинер для моей машины прибудет только вечером, а хоть там и выветрились эти мерзкие духи Ивановской, её волосня все равно поналипла к коже сидений.

Я не думаю о Верещагине. Я выдохнула то разочарование от его побега и не думаю.

В конце концов, не все могли принять в себе свою рабскую сторону. Ведь круто — это когда ты сверху, а когда ты снизу — вроде как и нет, да?

Самолюбивому наглецу типа Антона Верещагина согласиться с этим было не просто.

Ну, что ж, если он думает так — я точно не побегу объяснять ему, в каком месте он кретин. Тем более, что нет такого места — Антон “прекрасен” со всех сторон.

Хотя я могла бы многое ему рассказать и о том, что Нижний ни в каком месте не хуже Верхнего, а просто человек с иными потребностями. Вторая сторона медали. И нет ничего круче, нет ничего важнее, чем то, что человек тебя принимает. И готов принимать во всем.

Наверное, именно поэтому первая порка мне всегда запоминается гораздо ярче, чем первый секс с мужиком.

Это всегда — такое важное, почти сакральное событие.

Ну, если, конечно, это была не порка для контрактника, оплачивавшего мне два часа моего времени по четкому прайсу. Не с тем, кому просто нужна была боль и два часа унижения, чтобы встать и рвануть к жене, чтобы устроить ей ночь хорошего секса.

Ну, я, например, знаю, что с Прошей было именно так. Особенно вдумчивый секс у них с женой происходил именно после того, как он посещал меня.

Ему бы научить всему этому жену, но в семье он был этаким патриархом, и жена его — нежный хрупкий цветочек. Она один только раз, за семь лет супружеской жизни дала Прохору Степановичу пощечину, и до сих пор за это извинялась.

Не знаю, что есть вкусного в этой ванили, но видимо, что-то все-таки было. По крайней мере у нас никогда речи не заходило, что с женой он собирается разводиться. И «я с ней только ради имиджа» — тоже не было. У них крепкий тандем, и только я — тайный угол, к которому Прохор Зарецкий ездит в поисках того, что дома найти не может.

Ну, ок, я дам Антону время. Обдумать, взвесить и так далее. У меня, в конце концов, есть две недели до увольнения. Захочет продолжения — придет. Уж он-то знает, в какую сторону дверь моего кабинета открывается.

Не захочет — не придет.

А если придет, но не ко мне?

Мысль резкая, хлесткая — как оплеуха, и такая горькая, что от неё хочется сплюнуть. Это ведь в тысячу раз хуже, чем если он просто не захочет.

Ведь даже в Трессе — полный клуб тех еще сучек, и любая с удовольствием прихватизирует свободного раба с такой роскошной задницей.

И пусть равных мне среди них нет — и профессиональных мастериц по той же флагелляции*, но…

Но у них и связи с Верещагиным нет, отношения с ними могут стать тем чистым листом, который он, возможно, захочет.

А я не могу быть им, ведь я его знаю в реале. И он — мой босс. И естественно, он может опасаться огласки, если мы вдруг возьмем и продолжим.

Ох, и о чем я думаю? Ведь надо думать, что делать дальше с Прошиным контрактом, надо поставить его в известность о произошедшем деаноне, надо Тамару поставить в известность, наконец, потому что после этого Пэйн из тусовки может надолго исчезнуть. По моей вине.

И вот при этом всем я думаю о том, что у меня будет дальше с Верещагиным. Встанет он на колени снова или нет? И что я буду с ним дальше делать, если он таки покорится?

Нет, я могла бы сделать все сама. Провести разъяснительную беседу, подавить на больные точки психики, которые есть у любого нижнего.

Я могла заставить его дать мне то, что я хочу получать именно от него.

Вот только мне это было категорически не нужно.

Я не буду бегать за ним и объяснять ему его желания. Большой мальчик, может в себе разобраться сам.

У здания нашего офисного центра я выгружаюсь не очень охотно. Не хочу видеть Верещагина, не хочу думать о вчерашнем вечере, который закончился совсем не так, как мне хотелось.

Но все-таки, отношения с контрактниками честнее. Надежнее. Пэйн не вскочит и не убежит от меня после сессии. Он сам все знает о своих потребностях. И желаниях.

И после экшен-сессии с ним у меня нет такого чувства опустошения, как сейчас.

Так что все было правильно в моей жизни до того, как я решила сказать Верещагину о своем интересе к нему.

Уже в лифте я выбираю две мысли из этого бардака.

Мне нужно отработать две недели. А там — я вернусь к своему привычному образу жизни, в котором нет Антона Верещагина. Совсем.

Конкретика в голове успокаивает. Вот только хватает её ненадолго…

— Ирина, я что вам вчера говорил про дресскод, — рычит Верещагин на весь коридор, не успеваю я выйти из лифта. Когда он вообще успел меня рассмотреть? Пяти секунд хватило?

Нет, кажется, ни о каком перемирии не может быть и речи…

А чего он вообще забыл у моей бухгалтерии? Ах, да, аудит. Точно. Он же еще вчера собирался лично устроить мне бюрократическую вивисекцию. Не передумал.

И ни тебе: «Доброго вам утрам, госпожа», ни тебе ожидания на коленочках у двери. А жаль. Кажется, в душе я надеялась, что он перестанет так рьяно отрицать собственные сабмиссивные потребности.

А нет. Не перестал. Стоит себе у моего кабинета, глаза свои мудацкие на меня таращит. Злющий, как гадина. Что? Вставать было больно? Или спать на боку было неудобно?

Ну, ничего, зато две недели, пока синяки подживают, ты подумаешь, малыш — жарить кого-то лишний раз или не стоит. Вдруг заметят, а? Вопросы задавать начнут обязательно.

Пара недель без секса — вот самое ближайшее будущее Антона Верещагина. Ай-яй-яй, и почему мне его не жалко?

Я задумчиво скрещиваю руки на груди, разглядываю своего продолжающего нарываться босса. Интересно. Это он еще хочет ремня? Или бесится, что я ему выдала первую порцию? Или что, бесится, что понравилось? Что лежал в моих руках после порки и чуть ли не кончал? Ну-ну. Ладно-ладно, сладкий, я согласна стать самым сильным впечатлением твоей жизни.

— И чем вам мой вид сегодня не нравится, Антон Викторович? — мягко уточняю я.

Или, по-другому скажем, в каком месте он вам настолько нравится, что вы себя в своих руках удержать не можете?

Вообще-то в плане провокаций — я сегодня сдерживалась. К лютейшему консерватизму не вернулась, и не собираюсь, но по крайней мере обошлась без вырезов во всех местах, деморализующих мужскую часть населения нашей фирмы.

Верещагин окидывает меня взглядом, в котором так и сквозит отвращение. Будто форменную шалаву увидел.

Вот на шлюшек своих так смотри, козел. А на меня — не смей. Раз я не заслуживаю твоего кобелиного внимания.

Так и хочется на него рявкнуть: «Плохой босс, место!» — и чтоб эта тварь виновато заскулила, рухнула к моим ногам и уткнулась носом в носки моих туфель.

Жаль, что это всего лишь фантазии…

У кулера пасется и косится в нашу сторону Виталик. Весело этому губошлепу, наблюдает — кто выживет в еще одном раунде моей войны с Верещагиным. Интересно, под его началом работают все мудаки Москвы или еще осталась свободная парочка?

— Юбка короткая, блузка — красная, туфли блядские, — выдыхает тем временем Антон, не особо заморачиваясь на цензурирование, — вы на панель собрались, Ирина? Так вы дверью ошиблись, у нас тут приличное аудиторское агентство, а вы — главный бухгалтер, извольте выглядеть соответствующе.

Дивно. И это у меня туфли блядские? Это за счет чего? Каблук как каблук, цвет — черный, никаких открытых носов и блесточек.

И что за претензии к блузке? Нет, я, конечно, помню, что красный — не самый одобряемый дресс-кодом цвет, но все-таки — вырез пристойный, грудь я не никуда не вываливаю.

А что касается длины моей юбки…

Я задумчиво смотрю влево. Там — в приемной Игната Александровича сидит себе, пилит коготочки стерва Ивановская, и если сравнивать — из моей юбки кончающейся тык в тык на колене, можно скроить три юбки этой драгоценной мадемуазель. Она ж могла вообще не париться и прийти на работу сразу в трусах. Все равно все видно бы было.

Интересно, каким таким способом эта бестолковая курица получает послабления к соблюдению дресс-кода? Хотя нет. Не интересно. Я примерно догадываюсь, что при этом она использует рот. И вовсе не для изложения просьбы, ага.

Господи, как же оно меня бесит. Вот одна эта мысль о связи этой подстилки и нашего генерального кобеля, что по какому-то недоразумению считается моим боссом.

Почему я его все еще хочу, вот скажите? Ведь тварь же, тварь! Феерическая! Такого мудака еще поищи!

А я — будто и сама мазохистка, подсевшая на эти мучительные душевные судороги, и хочу его все сильнее, и яд проникает в меня все глубже, ведь это по-прежнему одностороннее желание. Я по-прежнему недостойна, чтобы он на меня обращал свое внимание. Мудить — со мной можно. Хотеть по-хорошему меня нельзя — кто-то запретил законом.

Я ведь не заставляла его являться в клуб, ложиться под мой ремень.

Я могла с ним по-другому.

Он не захотел никак.

Перевожу взгляд на Верещагина. Мое внимание к Ивановской от него не ускользнуло, а жаль. Впрочем, я еще вчера спалилась, что люто к ней ревную, но лишний раз увидеть триумф на наглой физиономии Верещагина — неприятно.

Да, да, она меня бесит, потому что ты её трахаешь, сукин ты сын…

Ну ладно. Я знаю, чем сшибить с тебя твои понты, сладкий. Как и со всех других рабов. Даже с тех, кто пытается ерепениться. Особенно — с них, да. Ведь именно они не держат свои желания под контролем, реагируют на тех, кому хоть один раз вверили в руки контроль лишь только одним образом — из них рвется то, что они в себе подавляют. И чтобы задеть это больное место нужно так мало…

Один только маленький шажок…

Один крохотный шажок вперед с очень хищным выражением на лице, и улыбка с лица Верещагина испаряется. Я прям слышу, как где-то внутри него что-то щелкает, реагируя на госпожу. На меня! Да, реально Нижний. Слишком четко реагирует на попытку подавления с моей стороны. Импульсивно, подсознательно, но как же четко…

Первый доминант в жизни всегда оставляет неизгладимый след. И чтобы избавиться от этого желания уступить и покориться мне — Верещагину придется приложить больше усилий. Особенно если он будет так старательно отказывать себе в этом.

— Кажется, вы не выспались, Антон Викторович, — нежно улыбаюсь я, — лежать было неудобно? Что-то беспокоило?

Его наливающиеся кровью глаза — вот моя награда. Чистая эмоция, почти ощутимая на вкус. Ну что ж, ненависть — она и вправду лучше безразличия. Есть хотя бы чем себя утешить.

— Какая вы бесстрашная, Ирочка, — сладко улыбается Верещагин, — проверка вас не пугает? Я восхищен.

— Мне бояться нечего, у меня все корректно, прозрачно и проводится по графику, — хладнокровно отрезаю я.

— Смелое заявление, — Верещагин похрустывает костяшками, будто предвкушая «сражение» с моей финансовой отчетностью, — впервые за семь лет моей практики вижу честного и исполнительного бухгалтера. А я-то думал, что вы, как динозавры, вымерли. Хотя на слово я же вам не поверю, думаю, вы сами понимаете, Ирочка?

Как же бесит меня эта его слащавая «Ирочка». Просто сводит всю, наискось — от левого уха к правой пятке.

Ирина Александровна, щенок!

А он знает, что меня бесит, поэтому и плюет в мою сторону подобным образом.

— Давайте к делу, — отрезаю я, ощущая себя смертельно уставшей. Да-да, сейчас, уже через десять минут после начала рабочего дня.

Конечно, быстро разделаться с этой проверкой не получится. Но каждая минута в компании включившего своего мудака Верещагина — это лишняя капля к плещущейся в моей груди ярости.

Я прохожу через свою бухгалтерию, здороваюсь с девочками, напоминаю Марго про проводки. Судя по её реакции — есть надежда, что я получу их сегодня. Хорошо бы.

Девочки провожают меня и Антона странными взглядами. Подозрительно… Или я просто параноик?

У меня в принципе — просторный кабинет, есть даже боковой пустой стол, раньше там сидела моя заместительница, но меня бесило, как она клацает по клавиатуре, поэтому ее переселили в кабинет к девочкам.

Так что да, проблема проверки проблемой бы не была, если бы мне не было так душно находиться в компании Верещагина.

— Присаживайтесь, Антон Викторович, — ядовито улыбаюсь я, указывая рукой на стул за свободным столом, — надеюсь, вам будет удобно.

У мудака же снова дергается лицо. Да-да, сладкий, я ничего не забыла. И не забуду. И твоя восхитительная пятая точка в ближайшие пару недель не забудет.

— Ну, ты сама напросилась, — свистящим шепотом выдыхает Антон, — будь так любезна, предоставь-ка мне отчет о движениях наших средств за последние полтора месяца. И он нужен мне сегодня.

Я пожимаю плечами. Нет ведь ничего сложного сгенерировать этот отчет из программы. Все операции у меня проведены вовремя. Это же пару кнопочек щелкнуть. К чему тут «сама напросилась»?

Я понимаю к чему — минутой спустя. Когда мой рабочий компьютер не включается с первого раза.

И со второго. И с третьего тоже.

— Ай-яй-яй, — с фальшивым сочувствием выдает за моей спиной Верещагин, — что же вы делали на рабочем компьютере, Ирочка, порнушку смотрели? Вирусов нахватали?

Это все не может быть простым совпадением…

Кажется, кому-то было нечем заняться этой бессонной ночью. Придумал-таки себе месть.

Все провода на месте, целые, неповрежденные. Наш админ является, чешет в затылке, выдает: «Надо смотреть», — и утаскивает мой компьютер к себе в подсобку.

Запасной? Да, есть запасной, Ирина Александровна, но настройка под вашу учетную запись займет весь день.

И на самом деле — я по глазам вижу, что нет, можно сделать быстрее, просто… Просто не нужно. Верещагину не нужно. По крайней мере, блеет наш системный администратор виновато, и для уверенности — косится в сторону стоящего за моей спиной гендира.

Держу пари — явись по нашу душу налоговая с проверкой, компьютер у меня загадочным образом бы “ожил”. И настройка бы получила “+1000” к ускорению.

Но… Налоговой нет…

— Отчет о движениях средств, за апрель и май, сегодня, — с садистским удовольствием напоминает мне Верещагин, — вышел из строя компьютер — составляй вручную. Отчет внутренний, мне и так сойдет. Раз уж нормальный вы мне предоставить не можете.

Вручную! Это же чертов ад — обработать все бумажные проводки за полтора месяца и составить по ним отчет.

— Какие-то проблемы, Ирочка? — приторно улыбается Антон. — Не справитесь? Вы точно соответствуете занимаемой должности?

Мне отчаянно хочется послать субординацию куда-нибудь в пешее эротическое и обложить эту сволочь каким-нибудь очень изощренным и исключительно-матерным эпитетом.

— Нет. Никаких проблем, — холодно выдыхаю я и растираю виски пальцами. Уже сейчас они гудят, будто в моей голове три тысячи ос сражаются за место под солнцем.

Это будет очень (очень!) долгий рабочий день…

_________________________________________

*Флагелляция — искусство Тематической порки, если что!) То самое, когда боль — ради возбуждения. В обе стороны.