Глава 28. Ирия

Я собираюсь молча, и все, что остается Антону, — только смотреть за тем, как я поправляю юбку, застегиваю чуть выше пуговки на блузке.

Он выглядит голодным. И сбитым с толку.

Итак, Антон Верещагин, тридцать четыре года, бизнесмен, бабник и породистая сволочь, что в анфас, что в профиль. Гипотезу о том, что наглость должна иметь пределы, вертел известно где, неизвестно только, сколько раз.

И вот сейчас он стоит и смотрит на меня, женщину, ноги которой пятнадцать минут назад целовал, ту самую, которую пробовал на вкус, и выглядит так, будто я ему сломала вселенную.

Ничего, мой сладкий, тебе полезно!

Я ожидала, что он вспылит.

Он должен злиться — если я хоть что-то понимаю о его характере — а я понимаю. Поэтому — он должен. Просто обязан.

В конце концов, его вряд ли часто динамят, а я обошлась с ним пожестче, чем “развести на коктейль и сбежать из бара”.

Без ложной скромности, я попользовала этого паршивца как секс-игрушку, получила свое удовольствие, потрепала по щечке и отложила на полку.

Хотя язык у паршивца совершенно волшебный, этого не отнять.

А он стоит, утопив руки в карманах и смотрит на меня так, что и под моей кожей шевелится голод.

Вот только нет, обойдется, он ещё не заслужил ничего большего. Я могу подождать. И посмотреть на его поведение.

— Ты все еще не сбежал? — я кошусь на Верещагина насмешливым взглядом — А я-то думала — уже на подъезде к дому Ивановской… Чтобы она тебе вылечила… что там у тебя свербит?

Антон всё таки преодолевает этот шаг между нами, опускает ладони мне на бока.

— Зачем мне менять мою госпожу на какую-то там… — его горячее дыхание проходится по моей шее, — я же знаю, что не пробовал никого вкуснее тебя, моя персиковая госпожа…

Моя вавилонская тьма сжимает пальцы на моем горле крепче.

Как настырно этот поганец пытается развести меня на секс. И эрекцией своей трётся об мое бедро. Намекая. Заставляя думать, что все-таки одного оргазма мне на самом деле мало. Очень мало…

Вот только я сказала: нет!

Самое тяжёлое в этой истории — переспорить саму себя. И все-таки, пальцы касаются изумрудика в кулоне и ноги мои будто отталкиваются от дна.

Я не потеряю контроль. Не смешаю все это снова.

Верещагин ведь сам выбрал, кем ему быть для меня. Я предлагала ему иное. Его это не устроило. А иные версии меня — они не включают в себя мои чувства. Я в это наигралась.

Разворачиваюсь. Впиваюсь настолько резким взглядом в лицо Антона, что он аж вздрагивает.

Да, да, малыш, это тебе не профурсеток за попу щипать.

— Руки!

Он отдергивает ладони инстинктивно.

Будто щелкает по его пальцам невидимая линейка.

Госпожа не разрешала!

Антон стекает на колени снова, сейчас касаясь пальцами моих коленей, утыкается лбом мне в живот.

— Прости, — он шепчет это еле слышно, прикрыв глаза, — прости меня, госпожа. Я просто хотел подышать тобой, раз больше ты ничего не разрешаешь.

Трепло. Никаких других слов у меня нет.

Наглое трепло, с совершенно невозможной интуицией.

Хотя, обманывалась ли я на его счёт? Верещагин всегда умел навешать на уши столько лапши, что девочки надолго теряли свои пустые крашеные головки. Он умеет подбирать ключики, втираться в доверие сладкими словечками, подбирать ключики к закрытым дверям.

Подбирает и к моей…

Моя одержимость шумит, роняя волны за моей спиной.

— Мне пора, — раздражение мое достигает критической точки.

— Разрешишь мне хотя бы тебя подвезти, моя жестокая? — выдыхает Антон, поднимая на меня глаза.

Такой алчный.

Готовый услужить.

Фальшивый.

Сколько он выдержит на этот раз? Пару дней? Потом снова вернётся в режим мудака, треплющего мне нервы.

Слушаю идиотское оправдание практичности, типа “сюда нас доставил водитель Проши, домой возвращаться не на чем”.

Ага, не на чем. Разумеется, в Москве вообще закончился транспорт и единственная доступная машина — Верещагинская.

Вот только с задачей “переспорить себя” я все еще плохо справляюсь.

— Тебе все равно не светит, — предупреждаю я. — Со мной — так точно. А к Ивановской, мальчик мой, можешь ехать хоть сейчас, не теряя время. Она, поди, уже готовая ждет. Из дома в одной комбинации вылетит. Кружавчатой. И плевать, что не май месяц.

— Я переживу, — с натянутым спокойствием откликается Антон, а потом добавляет несколько иным тоном: — раз так хочет госпожа…

Этому поганцу не нужно писать никаких особых инструкций типа «Раб и госпожа. Для чайников». Он отчаянно пытается найти мои эрогенные точки.

Вслепую, наощупь… Но ведь находит же…

Я гляжу на него и хочу его придушить — это моё исключение из правил, отчаянно меня бесящее.

— Ты выглядишь такой голодной, госпожа, — Антон почти мурлычет, трется щекой об ткань моей блузки, заставляя клубок из колючих розовых стеблей в моем животе сплестись сильнее, — такой голодной до меня. Может, все-таки позволишь мне утолить этот голод? Позволишь послужить тебе?

Интересно, есть ли пределы его наглости? Ведь вроде ничего такого он не делает, просто предлагает, хотя на самом деле это всего лишь удар по моему самоконтролю.

Раб должен помнить свое место. Пока он в этой комнате — должен.

Я сжимаю пальцы, сгребая волосы Верещагина в горсть, с силой дёргаю за них. Это куда более болевое воздействие, чем мои же аналогичные действия до этого.

— Я сказала, что мы закончили, — рычу я разъярённо, а потом шагаю подальше от этого наглого мальчишки. И даже отворачиваюсь, лишь бы его не видеть.

Сырой. Чудовищно сырой. Хватает же наглости, настаивать на своем.

Но как он настаивает…

— Ты не ответила, можно тебя подвезти? — практично уточняет Верещагин, за моей спиной поднимаясь с колен.

— Хорошо, подвези, раз тебе так приспичило, — огрызаюсь я, злая на саму себя, что все-таки поддаюсь очарованию этого мудака.

Но все, никаких проволочек, я забрасываю ремешок сумки на плечо и открываю номер.

Мы идем по коридору Тресса, Верещагин шагает вслед за мной, а я понимаю, что мои карты крапленые — все до единой.

Пока он рядом — я не смогу держать себя в руках. Не смогу не хотеть его, во всех смыслах.

Ещё до того, как он встал передо мной на колени — могла бы, сейчас я хочу всё! И это желание не отрежешь без опытного нейрохирурга.

Вот только я не могу с Антоном связываться всерьез, это исключено. И зря я позволила этому смешаться. Отыгрывать назад нужно как можно быстрее.

— Госпожа Ирия, Тамара Александровна просила вас подтвердить допуск в клуб для вашего… — Лиза за стойкой администратора даже заглядывает в бумажку, чтобы уточнить, — Антона. В противном случае его пускать больше не будут.

Чудно. Главное — вовремя.

— Двух раз было более чем достаточно, ровно на два раза, — я раздраженно кривлю губы, бросая на Антона косой взгляд.

Нужно будет ещё поговорить с Тамарой на тему приватности в ее клубе. Возможно, Проше нужно было выбрать что— то, с большим уровнем закрытости. Тамара больше доверяла чутью. Доверилась, блин. А разбираюсь с этим я.

— Неужели госпоже было со мной плохо? — насмешливо роняет Верещагин, скрещивая руки на груди. — А мне казалось, что очень даже хорошо. И вчера, и сегодня.

Желание придушить наглеца становится все сильнее. И я вижу по глазам Верещагина, для него оно очевидно. Он нарочно меня бесит. Хочет, чтобы меня крыло все сильнее, чтобы я подыхала от желания причинить боль. И не кому-нибудь, а ему… Только ему.

Кому-то было мало моего ремня вчера!

— Так что, подтверждаете допуск? — привычно уточняет Лиза, которой явно привычно наблюдать подобные разборки с нарывающимися Нижними. — Или, может быть, откажете? И его больше не будут пускать.

Это она вовремя сказала. У Верещагина даже дёргается его самоуверенная морда. А я улыбаюсь, наблюдая эту его беспомощность, усиливающуюся с каждой минутой.

Потому что, да, я могу отказать. И да, Антон сюда больше не попадёт, как бы ни напрягался, ведь на репутации будет поставлен жирный крест.

— Да, подтверждаю я ему пропуск, — лениво откликаюсь я, наблюдая светлеющее чело моей жертвы.

Пусть себе развлекается. В конце концов, я не буду лишать его шанса на чистый лист. Мои две недели кончатся, и я сменю клуб. Может быть, даже город, чтоб было чище дышать. А Антон получит таки возможность попробовать с нуля и не со мной. С той приватностью, которая ему нужна.

К машине его мы идём молча.

И в дороге нас так же окружает тишина.

Меня это устраивает. Меня вообще устраивает все, что не стоит мне потери нервных клеток и обострения жестокости внутри меня.

На самом деле, я и жажду чужой боли обычно не сдерживаю, кормлю себя досыта, но..

Мне нужно потерпеть с этим. На Верещагина надежды нет, а контракты мои мне придется расторгнуть дистанционно.

Я подвела Прошу, это уже непростительно, больше ничьей анонимностью я не рискну.

— Ты молчишь, потому что хочешь, или потому что не хочешь разговаривать со мной? — Верещагин озадачивается этим вопросом где-то минут через тридцать, как мы отъехали от клуба.

— Почему “или”? — бесцветно переспрашиваю я. О чём мне с ним болтать? О том, как я его ненавижу? Или в лучших традициях практикующего водителя лезть с советами? Так ведь водит-то этот придурок точно лучше, чем ведёт себя со мной.

— Мне казалось, у нас с тобой наметилось… просветление, — негромко откликается Антон, — хотел спросить, что ты для нас видишь дальше.

Для нас. Как же приторно и ядовито это звучит. Будто он сам уже видит это светлое будущее, с двумя детьми, пикниками по воскресеньям и порками по пятницам.

И … просветление? Он правда это называет именно так?

Но у меня все снова сводит от возбуждения. От низа живота и до подбородка. Черт! Только представила… почти ощутила сладкий и такой старательный язык, работающий на мое удовольствие, и уже отчаянно хочу большего.

Просто, аргх!!!

— Ничего я не вижу, Антон, — пальцы мои впиваются в кулончик на груди с такой силой, что мягкое золото даже мнется. Непонятно, как выдерживает цепочка. — Ничего. Как можно видеть что-то с тобой, если ты завтра снова сбежишь? Снова решишь, что все это… отвратительно, так ты это назвал?

Антон притормаживает на светофоре, барабанит указательным пальцем по рулю.

— Ты ведь понимаешь, что все это для меня… в новинку, — впервые вижу, чтобы Верещагин так тщательно подбирал слова, — ты ведь можешь дать мне время?

— Никому не даю, — я качаю головой, — я не из терпеливых ожидающих, Антон. Я не связываюсь с новичками именно из-за того, что на вас нужно потратить время и силы, но ещё не понятно, на что вы решитесь. Примете себя или дропнете, отдав предпочтение своей ванили.

Много я их видела — мальчиков, что решали, что им интересно поиграть в госпожу и раба, а потом спрыгивали через пару недель.

Они имели на это право, да. А я имела право не тратить на подобных экземпляров свое время.

— Но ведь со мной ты уже связалась, — настырно замечает Верещагин, явно прекрасно осознавая свои козыри. Те самые козыри, что я сама ему выдала на корпоративе.

— Ошиблась, с кем не бывает, — ядовито ухмыляюсь я.

— Два раза подряд?

Ну, ты же наверняка потом скажешь, что ошибся, вставая передо мной на колени. Оба раза, да!

— Кое-кто и всю жизнь ошибается, — сладко откликаюсь я, — хоть даже на счёт того, что именно ему интересно.

Верещагин морщится — шпилька попала куда нужно.

И снова тишина… Окутывает нас, пробирает до костей, заставляет дышать ровнее.

— Я не хочу твоего равнодушия, — тихо произносит Антон, уже выворачивая к моему дому. — Чего угодно хочу, но не его. И что я вообще могу сделать, чтобы значить для тебя больше?

Ты мог! Мог придти ко мне тогда. В ресторане. Мог не сбегать от меня после порки. Мог не заставлять меня травиться этим “дивным” коктейлем из ненависти, ревности и голода.

Но всё это я ни за какие деньги тебе не озвучу.

— Для начала тебе нужно понять, зачем тебе значить для меня больше, — отзываюсь я, глядя, как он тормозит у моего подъезда, и нашаривая пальцами кнопку, которая отстегнет ремень безопасности.

Антон перехватывает мою ладонь, сжимая пальцы. И нагло игнорирует мой раздраженный взгляд. Как же меня заколебали его нарушения моих границ!

— Забери завтра свое заявление об уходе, — вкрадчиво просит тем временем Верещагин, — или это мне тоже надо просить, стоя на коленях?

Я аж воздухом давлюсь от такой дивной наглости. Я тут дни считаю, чтобы поскорее от него избавиться, а он…

И что получается, я ещё не уволена? Черт, а я так рассчитывала! Нет, хорошо, конечно, для трудовой, а для меня уже не очень.

— Исключено, — я качаю головой, — и как ты ни проси, я этого не сделаю.

— Ира, все что хочешь, только дай мне время, — он кажется таким искренним сейчас, — я хочу спокойно это все обдумать. Хочу понять, на что иду и чего мне ждать. Я не хочу в этом вопросе принимать поспешных решений. Хватит с меня, не находишь? Ведь с тобой я уже один раз поспешил…

Сучонок… Все свое тайное оружие расчехлил — и голосочек медовый, бархатный, и глазенки обаятельные, кобелиные, даже намекает на то, что ему стыдно за ту выходку на корпоративе.

Ещё бы я в это поверила…

Тогда, наверное, я бы и смогла дать ему все. И время тоже.

Вот только больше я ему не верю и не доверяюсь ни на йоту.

— Я не хочу зависеть от твоих капризов, Антон Викторович, — холодно откликаюсь я, стискивая в пальцах ручку автомобильной дверцы, — ты же только за два дня свое решение сменил уже сколько раз? Сколько раз за вчера и сегодня я слышала твой отказ? Сколько я оказывалась вынуждена терпеть твои выходки? Четыре? Больше?

Антон смотрит на меня, и в его глазах танцуют тени. В машине тишина, даже мотор он заглушил.

— Хорошо, — он тихо вздыхает и ныряет ладонью во внутренний карман пиджака, — а если я дам тебе способ уволиться без отработки двух недель? Заберёшь заявление? Дашь мне хоть неделю подумать без давления и необходимости бежать и бить морду ещё одному твоему контрактнику?

— Известные мне способы включают в себя личную договоренность, — я качаю головой, — а я не доверюсь тебе на слово, Антон Викторович. Лучше вытерплю две недели и буду свободна, чем буду вынуждена эту перспективу отложить.

— Разверни, — Антон протягивает мне сложенный вчетверо лист бумаги, — и ответь на мой вопрос ещё раз. Изменится ли твой ответ?

Это что такое он мне даёт? Доверенность на передачу полномочий генерального директора… мне? Ну а что, ни одному из их мудацкого трио я не доверюсь.

Приказ. Приказ на мое увольнение. Уже с размашистой Верещагинской подписью. Без числа и регистрационного номера. С этой хреновиной отрабатывать не нужно…

Моя вольная… Мое свободное дыхание… Лежит у меня в руках… Только дату впиши и отдай в кадровый отдел…

— Хотел меня уволить? — ядовито уточняю я, медленно складывая листок снова.

— Хотел… — что ценно — Верещагин смотрит прямо на меня, не пытаясь спрятать глаза, — с тобой все слишком сложно, Ирина. Без тебя мне казалось, — будет проще.

— Так что же ты не закончил начатое? — язвительно спрашиваю я. Обиду даже не приходится изображать, она все равно есть.

— Оказывается, простые пути не для меня, — Антон чуть пожимает плечом, — просто не могу их принять и все.

Надо же, какая прелесть…

Я тянусь к нему, снова используя его мой любимый галстук по самому важному назначению — притянуть паршивца ко мне поближе.

Обожаю его губы на вкус — медовые, мягкие. Чуть прикуси — и брызнет кровь, растечется по моему языку вожделенной вязкой терпкостью истинный вкус Антона Верещагина.

Антон же хрипло стонет, будто бы даже бессильно, но целует меня с такой жадностью, будто боится, что я передумаю.

Его дрожащие пальцы скользят по моим волосам, скулам, несмело, трепетно, будто даже слегка недоверчиво, будто он удивлен, что я это разрешила ему…

— Так что? — выдыхает Антон, когда перестаю терзать его рот. Дышит мой сладкий тяжело, и глаза у него совершенно дурные. — Мы договоримся? Ты дашь мне время? С учётом приказа.

Я смотрю на него, будто взвешивая. Ведь он ни черта не понял, почему именно сейчас я его поцеловала. Ведь совсем не потому, что меня так пронзили его слова про то, что он предпочитает пути сложные. О, нет!

— Думаю, да, мы договоримся, Антон Викторович, — наконец улыбаюсь я, убирая приказ в сумку.

Антон вглядывается в мое лицо пристально, будто удивляясь, что все так легко прошло.

Интуиция его не подводит ведь.

Но…

Всегда ли он ее слушает?

— До завтра, — произносит Верещагин, когда я открываю себе дверь машины.

Я благосклонно качаю подбородком, а затем ставлю точку в этом нашем “рандеву”. Вылетаю из машины с удовлетворенной улыбкой на губах.

Такого подарка от судьбы я не ожидала.

Я ведь всегда держу свое слово. Время я Антону дам. Даже больше, чем он попросил…