Глава 29. Антон

Встаю с утра я в отличном настроении.

Если не знать, что вчера меня самым лютым образом продинамили — так сразу и не подумаешь.

Лично я на себя в зеркало смотрю и не могу понять, в каком месте это определяется.

Не определяется.

Если так задуматься, в глобальном смысле — не такой уж категоричный был отказ у Ирины. Ведь в определенном смысле секс у нас с ней был. Ну, по крайней мере — начался. Хотя, конечно, от её «на сегодня мы закончим» у меня на тот момент зазвенело в голове, будто мне кто-то выписал хороший апперкот.

Да, я чувствовал себя нахорошо обломанным и ничего с этим не сделаешь.

Ручной труд облагораживает, бля! Как давно я этим всем не занимался…

И все же…

Все же — почти. Я её заполучил. Почти. Не до конца, но все-таки она была со мной. И неважно, чем я там её трахнул, членом или языком, важно, что именно я сделал все для её оргазма.

И она согласилась дать мне время подумать над тем, что делать дальше. Стоит ли продолжать эти отношения так, как они сейчас идут?

Тысяча доводов против.

Один из них — если хотя бы мои партнеры узнают, это будет сильный удар по имиджу. Очень сильный… В этом блядском бизнесе о твоих слабых сторонах не должен знать никто.

Назвать же сильной ту извращенскую сторону, которая мечтала целовать Ирине лодыжки — если Госпожа позволит, разумеется — даже у меня, при всей моей жизненной наглости не получалось.

Таким образом, если партнеры мои узнают, бизнес окажется под ударом. Кто знает, может, они сочтут это недостаточно пробивным поведением…

Ну, а Геныч как бы… Почти в курсе.

У меня не было выхода, в среде Тематиков он у меня был единственный знакомый, у которого были реально стоящие связи, прорваться сквозь препоны на пути в Тресс никак больше у меня бы вышло. Разве что десантом и через забор… Обшитый колючей проволокой забор.

Короче, Геныч знает…

Нет, я могу состроить покерфейс, свалить все на слежку за Ириной или на что-нибудь еще, если не захочу палить нюансы её увлечений, но все-таки. Не так и сложно меня расколоть, на самом деле.

И да, Геныч, конечно, скала, он даже вусмерть пьяный — слишком хорошо соображает, сволочь такая. И не болтлив. Но вполне может как-нибудь выдать это как «ржачную историю», и мне с этим придется как-то разбираться.

Но пока перспектива разбираться меня напрягает поменьше, чем мысли о том, что мы не будем продолжать Ириной так, как начали.

Мне не нравится думать о том, чтобы не ползать перед Хмельницкой на коленях… Бля. Куда ты катишься, Антон Викторович?

Во тьму. В порочную, сладкую, ядовитую тьму. Которой просто невозможно взять и напиться…

Ирина была права на самом деле. В том, что меня неожиданно затянуло. В том, что я даже близко не был знаком с некоторыми своими сторонами.

С теми, которые не могли не целовать Ее ноги. Которые принимали все закидоны Ирины как нечто само собой разумеющееся.

Не дала? А разве это неправильно? Разве я заслужил, чтоб дала?

Последняя мысль была самая безумная. Самая свежая и нетронутая. Я должен заслужить?

Ответ был прост и ясен — её должен. С любой другой бабой на моем горизонте ничего подобного не случалось. Не приходило в голову, что я должен заслужить. Скорей это я снисходил до них.

В эту ночь я почти не сплю.

Такое бывало в периоды рабочих цейтнотов, когда горит то одна сделка, то вторая, а тут еще налоговики приехали и телефон не затыкается…

Никогда меня так не накрывало из-за бабы.

Никогда еще я не лежал без сна в темной спальне, пырился куда-то туда, где у меня на потолке самый любимый мой выверт дизайнерской росписи.

И думал…

О её ореховом вкусе — терпком, настоящем, без лишней приторности…

О её немыслимой твердости, об которую я разбивался, будто был всего лишь волной, налетевшей на риф.

О том, что не могу… Не могу от неё отказаться.

Меня ломает так, как не ломало после первого секса.

Отчаявшись уснуть, я полночи выбираю цветы. Ползаю по сайтам цветочных бутиков, стираю в кровь мозг, пытаясь придумать, что же сделать такого… Неординарного.

Обычно, если вдруг так вышло, что мне попался очень упертый экземпляр, для которого нужно было устроить «бета-версию конфетно-букетного периода» я так не заморачивался. Заходил в цветочный магазин, который был в пяти минутах от моего дома, брал что-то подороже и попафоснее и шел оплачивать свой секс цветами. Это было просто.

Еще проще было сказать Наташе, чтобы заказала какой-нибудь приличный букет и отправила его по нужному адресу.

Просто — шло в моем случае в далекое путешествие в порнографическом направлении.

Тут я не могу и не хочу ничего делегировать. Хочу найти их сам — цветы, которые мне будет не стремно подарить Хмельницкой.

Я осознаю банальность такой херни, как цветы, но как показывает моя богатая практика — не столь уж многие женщины готовы отказаться от преподнесенного букета. Разве что вусмерть практичные, экономные, переводящие стоимость роз в количество не купленных на эти деньги бриллиантов.

Вот только я ощущаю копчиком — что-то серьезнее цветов от меня сейчас Ирина не примет.

Еще их бы приняла.

Вряд ли Зарецкий мог сделать такой жест. Нет. У них же был контракт. У него — была жена. Вряд ли он мог допустить для себя еще больший компромат, чем поездки в Тресс. А ухаживания — вполне себе компромат.

Азбука цветов — вообще оказывается идиотской штуковиной. Устаревшей с конца пятнадцатого века. Ею можно было сказать все что угодно, но не то, что мне нужно.

Нежность, желание, восторг…. Господи, ну кому это дерьмо нужно в наше время. Разве что девочкам-библиотекаршам, которые всю жизнь мечтали, чтоб за ними ухаживали нежно и романтично как в книжке. Не желая даже задумываться, что если этот вот неторопливый ухажер если не ходит налево, то как минимум неромантично смотрит порнушку и дрочит.

Каллы — безумное преклонение… В принципе…

Нет, рано. Я не готов так быстро капитулировать. Вряд ли Ирина будет заморачиваться этим посылом — она не похожа на девочку, которая будет гуглить смысл цветочных месседжей, но если таки она это сделает — то это будет довольно преждевременно. Да и не то это, что мне хотелось бы передать…

Почему нет цветка, который бы говорил о какой-то безумной одержимости? О том, насколько эта сучка меня поражает, и не может выйти из головы. О том, насколько сумасшедшие вещи из-за неё я вытворяю.

Да, есть красные розы с их «страстью», но есть в них какая-то глубокая загламуренность. Это была гламурная «страсть», ни в коем разе не та жадная тьма, что глодала меня изнутри.

И Ирина с этими красными розами как-то не сочеталась совершенно. Даже у меня в уме.

Нужные цветы я нахожу именно тогда, когда уже подумывал, что все это — бессмысленно, и то, что достойно Ирины, я просто не найду в этих чертовых цветочных бутиках.

Но все-таки мой глаз спотыкается на них… И я останавливаюсь, потому что да — оно!

Да, розы, да — банально до смерти, но цвет…

Черные лепестки с алыми краями, будто снаружи такие невинно-обычные, а внутри — глубоко порочные, полные кромешной сладкой тьмы. На длинных стеблях покрытых шипами.

Каждая из них — будто олицетворяет собой Её, одним только маленьким крохотным штрихом.

Сколько нужно, чтобы хватило описать Ирину? Ну, хотя бы некую её часть?

Я с универа так тщательно не брился и не выбирал рубашку так долго, как этим утром. Узел на галстуке перевязывал четыре раза. Потом посмотрел на себя в зеркало, полюбовался на совершенно спятившего идиота и напомнил, что сегодня, не позже, надо закончить проверку.

Она была нужна просто для того, чтобы не пропало мое время. Оно, в конце концов, денег стоит. И если я буду его тратить на херню — то и все остальные начнут.

На работу я приезжаю за полчаса до прихода Ирины. Свои заморочки, да.

— Юноша, телефончик не дадите? — ехидно интересуется Игнат, когда я выгружаюсь у офисного центра. Намекает, что я слишком вырядился. Сука ехидная, и хватает же наглости надо мной ржать.

— Не вопрос, только учти, я всегда буду сверху, — фыркаю я, а затем подаю руку для рукопожатия.

— Увы, это противоречит моим аморальным нормам, — вздыхает Третьяков, а потом косится на меня с интересом, — ну, что, как там ураган Ирина? Ты её догнал и сделал?

— Я в процессе, — откликаюсь я, не особо желая вдаваться в детали. Не хочется мне делить Ирину с Третьяковым, даже просто объясняя, как у нас обстоят дела. Да и помнится мне, Третьяков выражал желание перехватить у меня это «знамя». Еще спасибо, он был не настолько мудаком, чтобы делать это без согласования со мной.

Подъезжает машина от цветочного бутика. Газель.

Когда третий курьер выбирается из машины с корзиной роз у Игната лезут на лоб глаза.

— Тох, ты когда количество штук указывал — пару ноликов с конца лишних набил? — озабоченно уточняет мой друг. — Или нолика четыре?

— Ни одного лишнего, — ухмыляюсь я.

— Впервые вижу, чтоб ты так заморачивался, если баба тебе уже дала, — насмешливо тянет Игнат, покручивая в пальцах сигару.

— Если бы дала, — я даже драматично вздыхаю.

— А если не дала — нахрена столько денег тратить? — практично интересуется мой приятель.

— Так вышло, — я пожимаю плечами.

В общем и целом, я понимаю, о чем втирает мне Третьяков — у самого за плечом стоит пацан, который в восемнадцать пахал официантом после универа. Просто чтобы ему и сестре было на что жрать. И чтобы добиться моего нынешнего положения — на каких-то этапах моей жизни приходилось завязываться в узел.

И я знаю, что нет разницы в том, сколько цветов дарить женщине. Если даришь больше трех десятков роз — на выходе получишь все равно один и тот же восторг. Вопрос только в количестве.

Так и нахрена тратиться на тот самый «миллион алых роз», если тридцать одна — обеспечит ровно то же количество секса?

Да хрен меня разберет. Я как тот придурок из Великого Гэтсби, который переборщил с цветами.

— Доброе утро, Геныч, — Смальков попадается мне почти у самой бухгалтерии. Даже странно, он редко приезжает рано.

Смальков смотрит на меня, возглавляющего цветочную процессию, взглядом голодного аллигатора. Да-а, прозвище он себе зачетное придумал.

— Ну как сказать — доброе, — недовольно бросает он, а затем протискивается мимо меня и, все так же не говоря ни слова, шагает в сторону своего кабинета.

— Что это с ним? — Третьяков, увязавшийся вслед за мной, провожает Геныча задумчивым взглядом. Кажется, не я один напрягся хмурой мордой нашего партнера.

— Да хрен его разберет, — по спине у Смалькова что-то прочитать сложно. Ладно. Сейчас об этом беспокоиться я не буду. Полчаса оно терпит, а мне бы разобраться с цветами до явления Хмельницкой.

У роз тяжелый, сладкий аромат, я на самом деле ожидал чего-то менее концентрированного. И в небольшом кабинете Ирины они будто тут же окутывают все своим дурманом.

Ну, будем надеяться аллергии у Ирины нет…

Курьеры из цветочного бутика успевают расставить цветы так, что это смотрится действительно эстетично. И даже сваливают до прихода подчиненных Хмельницкой.

Я жду её в её же кабинете.

Просто хочу увидеть её реакцию. Ну, и если она захочет кинуть в меня корзинкой с цветами, потому что внезапно предпочитает котиков — ей далеко ходить не придется. Самый лучший сервис для самых невозможных женщин.

Это не годится как извинение, но хоть какой-то реверанс с моей стороны необходим. В конце концов, как только меня не заносило за эти дни…

Нет, восторженного обморока я не ожидаю, на шее у меня точно вряд ли кто-нибудь повиснет.

Неа.

Она — не будет. Она не из тех.

Я почти представляю её ехидную улыбочку, её прямую спину и оценивающий взгляд, что будет касаться роз.

Если уголок рта одобрительно дернется — я победил в этом туре.

Смог порадовать Госпожу…

И может быть даже она согласится со мной поужинать сегодня…

За дверью начинают переговариваться младшие сотрудницы бухгалтерии. Я кошусь на часы. Странно…

Подчиненные Хмельницкой приходят за десять минут до начала рабочего дня, но Ирина всегда приходит до них. В понедельник она опаздывала, но это для неё был нонсенс, а не привычка.

И где она?

Когда от начала рабочего дня проходит пятнадцать минут, я уже начинаю параноить. Куда она, блин, пропала? Ведь нормально же вчера разошлись.

Взгляд цепляется за девственно-пустой стол Хмельницкой. Точнее — не совсем пустой, но лишенный признаков офисной жизни. Если мне не изменяет память — тут стояла себе чашка с надписью «Нашей любимой госпоже», подаренная Ирине её же сотрудницами.

Я даже помню, как она многозначительно тогда на эту чашку смотрела — был в бухгалтерии во время поздравления. Кажется, теперь я понимаю весь смысл этого взгляда…

Девочки пошутили — но какая меткая у них, однако, получилась шутка.

Двадцать пять минут.

Нет, нереально, точно что-то случилось.

Хотя…

— Я слушаю, Тох, — Геныч берет трубку на половине гудка. Недовольный — тоном намекает, что хоть кто-то в моей фирме еще работает, пока я страдаю херней. Но именно он пришел раньше. Третьяков точно был не в курсе, если Ирине вздумалось отлучиться.

— Хмельницкая у тебя не отпрашивалась сегодня? — задумчиво интересуюсь я, разглядывая черную линейку, лежащую рядом с дыроколом. На столе у Ирины такой идеальный порядок, что кажется — с ниткой вымеряла, на каком расстоянии друг от дружки лежать канцелярским принадлежностям.

Геныч молчит. Секунд пять, потом замысловато прокашливается, явно маскируя за кашлем мат.

— Ты издеваешься, Тох? — еще более мрачно спрашивает он. — Хмельницкая подняла меня хрен пойми когда, попросила приехать на час раньше, выдать ей расчет, потому что ты её уволил, а ей не хотелось забирать вещи и иметь угрозу столкнуться с тобой.

Где-то под ногами пошатывается земля. Бля, Геныч, а позвонить ты не мог, да?

Хотя, зачем звонить в этом случае, если…

— И приказ ты видел? — уточняю, сжимая пальцами край стола Ирины.

— И даже сам в кадровое отнес, — уже совсем раздраженно рычит Смальков. — Тох, ну вот не строй из себя идиота, там же твоя подпись была. Все, не отвлекай, я пытаюсь найти Ирине замену.

Я даже не злюсь, что он сбрасывает. У меня просто слова закончились. Остался один только мат…

Сбежала!

Она сбежала. Воспользовалась той лазейкой, которую я сам ей оставил. Не откладывая…

Стою себе в кабинете Ирины, среди цветов, подготовленных для неё, и знаю — она уже не придет.

Стою себе в кабинете Ирины, среди цветов, подготовленных для неё, и знаю — она уже не придет. Не увидит. Не улыбнется. И никакого ужина у меня с ней не будет.

Давненько я не чувствовал себя настолько бессмысленно…