Глава 31. Антон

Смальков, как всегда, проходит без стука. Он и раньше не особо церемонился, исходя из притчи “кто платит — тот и музыку диктует”, а в последнее время — и вовсе обурел.

Проходит и встает над моей душой, скрестив на груди руки, смотрит на меня.

— Ген, давай без телепатии, — я болезненно морщусь, потому что догадываюсь, о чем он поведёт речь, — говори вслух, что ты хочешь сказать.

— То же, что и вчера, Тох, — по виду Геныча можно подумать, что он говорит с кем-то безнадежно больным, — начнем с того, что рабочий день три часа назад кончился. А у тебя отпуск третий день идет. Какого хрена ты тут делаешь?

— Я тут работаю, — сухо отрезаю я, а потом отпихиваю от себя папку с контрактными предложениями, — что, не верится? Может, тебе и отчет предоставить, мой охреневший друг?

— Тох, я помню, что мы поощряем трудоголизм, но не у руководящего же звена, — ласково, как с в конец спятившим придурком, произносит Смальков, — ты уже на упыря похож.

— Приду к тебе за чашкой крови — тогда и приму претензию, — сухо отмахиваюсь я и обшариваю рабочий стол взглядом. Спотыкаюсь взглядом об часы.

Три часа назад кончился рабочий день, да. И вправду — пора собираться… А то опоздаю.

Геныч с благостным видом наблюдает, как я начинаю собираться. Видимо, решил, что его слова возымели какой-то эффект.

— Вот-вот, давай, собирай манатки и дуй на Малибу, — ворчит наш Аллигатор дружелюбно, — там, кажется, бабы на твой вкус самые горячие? И жарь их, хоть по две за вечер, снимай напряжение.

Малибу. Ну, спасибо, что не Тайланд, а то с моих «юмористов»-партнеров сталось бы… И массажиста-трансвестита мне на первый же вечер в номер бы заказали. О, да, я не первый год “замужем” и работаю с этими мудаками. Ну… И сам время от времени делаю то же самое…

— Завтра буду к девяти, вызову водителя, — хмуро бросаю я, а затем открываю перед Генычем дверь, намекая, что ему пора вытаскивать свою задницу из моего кабинета.

Морда Геныча темнеет тут же. Да-да, друже, я — упрямый баран, и тебе об этом прекрасно известно.

— Тох, да брось ты это, ну, подумаешь, бухгалтерша сбежала, тоже мне беда, у новой ноги длиннее, — не отступает наш Аллигатор, пока мы вместе тащимся по пустому офисному коридору к лифту.

Мда, кажется — выгляжу и вправду паршиво, раз уж даже мои друзья начали вот так наседать. Тем более Геныч, с его-то девизом «чем бы дитя не тешилось, лишь бы продолжало нести золотые яйца». А нет — видимо, есть беспокойство у Смалькова за состояние его курочки Рябы. И с какого хрена, спрашивается? Он мне, что, лечащий врач?

Хотя, не поспоришь, работаю я в последнее время реально дохера… Просто когда мозг занят работой — мне не хочется сдохнуть.

От напоминания о новой главной бухгалтерше — Евгении Петровне — у меня сразу начинают ныть зубы, будто я и не плачу своему стоматологу столько, чтоб он мог к пятому году нашего сотрудничества накопить на маленький, но очень живописный остров на Гавайях.

— Лучше бы эта ваша длинноногая работала нормально, — тихо шиплю я, раздраженно тыкая в цифру «1» в лифте.

Евгению — ну, или Женечку, притащил Игнат. Довольнющий, будто притащил какого-то гения.

Увы мне. Гением Женечка не была. Хотя ноги, конечно, были ничего, но меня они вообще не волновали

— Да брось, — миролюбиво тянет Геныч, прислоняясь плечом к стенке лифта, — ты просто недоволен, что она — на месте Хмельницкой. Вот и доканываешься. А так — она сносная. Косячит, но не страшно, исправимо. И ты её выдрессируешь.

— Ирину дрессировать не надо было, — через силу выговариваю я — Её имя мне в последнюю неделю особенно сложно произносить.

— Ну, братец, — Геныч критически цокает языком, — я тебе говорил, такой, как она — мы в ближайшем времени не найдем. Не удивлюсь, если она уже в Лукойле бумаги разбирает. Они ж не лохи, упускать такого специалиста. А связей, чтоб туда попасть, у Ирины достаточно.

— Да уж представляю, — сухо откликаюсь я и именно в этот момент двери лифта бесшумно разъезжаются.

Вовремя. Честно — мне было темно настолько, что хотелось кого-то придушить. А рядом был только Смальков… Душить партнёра и старого друга — паршивая идея, хотя разве друзья не должны приходить на помощь в трудную минуту? И подставлять плечо, ну или в моем случае шею, чтобы друг не утонул в черной трясине собственных мыслей.

Не хочу думать, что где-то там какой-то смазливый хлыщ может смотреть на Ирину без должного трепета. И с трепетом — тоже! С ним — тем более.

— Может, заедем в бар? — Геныч явно не отчаивается не нотациями, так вливанием алкоголя отправить меня в отпуск. Погрузить в самолёт в состоянии багажа и делов-то… Очнусь уже в солнечной Калифорнии.

— Тебе завтра на работу, — я качаю головой, — да и мне тоже. И потом, у меня дела, Ген.

— Надеюсь, у тех дел хотя бы третий размер груди, — бормочет под нос Геныч и тащится к своей машине. Уже открыв дверцу окликает меня снова. — Тоха, все равно завязывай с этим дерьмом, ты и выглядишь как оно, смотреть тошно.

— А ты и не смотри, тебе это по ориентации не положено, — отрезаю я, дожидаясь, когда этот черт уже наконец свалит с моего горизонта. Не хочу, чтобы он даже случайно увязался за мной.

— А на переговоры тебя возить вообще стыдно, ты своей кислой мордой уже два контракта спугнул, — а вот это, Геннадий Андреевич, уже даже не нож в спину, это гарпун.

— Во-первых, дерьмо собачье были эти контракты, которые ты так оплакиваешь! — огрызаюсь я уже совершенно раздраженно. — И попробуй это оспорь. Ты же видел их заказы. Ну и?

Аргументов против моих у Геныча не находится.

— А во-вторых что? — уточняет мой друг, тяжко вздыхая.

— А во-вторых, ты на свою рожу глянь, Ген, может, в ней дело? — на этом я заканчиваю нашу «занимательную беседу» и залезаю в свою машину.

Сердобольный Смальков просто невыносим. Еще чуть-чуть, и он напялит халатик медсестры и придет ко мне с клизмой, которая, конечно же, отправит меня в страну счастья и радости.

А такой дельный мужик, когда не пытается быть вот этим вот «заботливым другом». И собутыльник хороший…

Оно понятно, что Смальков защищает свои инвестиции, он всегда это делал, но должны же быть хоть какие-то границы. По крайней мере, я уверен — что должны.

В машину я сажусь, уже не дожидаясь, пока отвяжется Смальков, и минут семь сижу, уронив голову на руль, просто закрыв глаза.

Устал.

Как же я без неё устал — никаких слов. Голова хочет взорваться, будто ее сжимает тесный обруч. И я помню те минуты, когда был абсолютно, бесконечно свободен, когда ничего не давило и в мыслях стояла вожделенная тишина. Ощущение, которое просто невозможно забыть

Когда я был для Неё.

И хочется только взвыть, надсадно, пусто, потому что чем дальше — тем невозможней дышать. Без нее…

Она — будто сладкий, но хищный мираж, приснилась мне, вырвала из груди клок мяса — и тут же унеслась с ним прочь.

И сейчас — появись она рядом, хоть на минуту, хоть на секунду, я бы…

Кровью и болью, поклонением и послушанием ей бы доказал, что могу быть ей за шестерых её опытных. Могу и хочу. И больше ничего нет в моем списке желаний.

Я ею отравлен. Я это принял. С этим мне придется жить. Только у этого яда обратное действие — он не смертелен, но агония от него может быть бесконечной. Станет легче, только если ты получишь новую порцию того яда. Если твоя ядовитая, та самая вернётся…

Но её нет, нет и, возможно, — не будет. Был бы прок — я бы от досады сгрыз руки до локтя, лишь бы прочувствовать, насколько сам виноват в том, что произошло. Столько всего с ней сделал не так.

Так, ладно…

Не время для рефлексии.

Смальков уехал. Я тоже могу ехать. В клуб…

В конце концов, где еще мне ждать возвращения своей Госпожи, как не там?

Сережа кивает мне издалека. За прошедшие двадцать четыре дня с побега Ирины мы с ним почти сроднились. Он даже ржет, что может, мне стоит предложить Тамаре себя на вакансию замещающего бармена — ну а что, все равно, что ни вечер — я торчу в Трессе у барной стойки. Впрочем обойдется, достаточно и того, что я от печали уже вызубрил всю коктейльную карту, а сам Сережа уже к моему приходу готовит мне лунго, и как только я падаю на барный стул — пододвигает ко мне чашечку.

— Ну что, продолжаешь сторожить? — вот уже который раз пытаюсь назвать этого парня Сергеем и нет, Сережа, и никак иначе.

— Я ж сказал, до победного буду, — кофе крепкий и горький, в самый тон моему настроению.

— Потом поболтаем, — к барной стойке подрулили двое домин в кошачьих масках и Сережа двигает доставать из под барной стойки так же заранее намешанные коктейли. Одна из девиц даже скользит по мне заинтересованным взглядом. Поднимает бровку, глядя прямо в глаза.

Свободен?

Я уже по привычке качаю головой. Не интересует, да.

Пью лунго дальше, скольжу по бару взглядом. Не так много народу, как по выходным.

Я ожидал, что по выходным тут будут проходить оргии, или что-то вроде, Тамара Александровна же на этот вопрос только посмеялась, спросила, на каком порно-сайте я поймал столько клише. Хотя, мол, если мне хочется оргию — ради мальчика, не поскупившегося на золотую клубную карту, она, так и быть, подумает.

У меня было время получить клубную карту по всем правилам. У меня вообще оказалось достаточно времени для многого всего. Оказалось — не нужно ничего решать, все мои ответы находятся настолько легко, что мне даже было слегка стыдно.

И вправду — стоило так ломаться перед Ириной, если после её исчезновения я уже вечером оказался на пропускном пункте Тресса.

Езжу сюда каждый вечер.

Каждый раз только здесь в голове наступает тишина. Только здесь мне самую чуточку светлее и не хочется сдохнуть всякий раз, когда руки и мозг отключаются от работы.

Все паршиво. Настолько паршиво, что хочется убивать.

Первый мой приятель из частного сыска со связями возился полторы недели, пытаясь найти Ирину. Пытаясь, да. Потом он мне позвонил и сам отказался продолжать розыски, даже вернул задаток.

Он был очень странный во время того разговора. Очень напряженный и с деревянным голосом.

Пришлось изворачиваться сильнее, нанимать другого знакомца, бывшего фсбшника. Но этот спрыгнул вообще за три дня.

Это уже случайностью не было, ни в коем разе. У меня возникло ощущение, что кто-то просто не дает мне найти Ирину. Судя по тому, как шарахнулся от меня мой первый приятель при встрече несколько дней назад — его очень сильно запугали.

Очень интересно — кто бы это был!

Вот не зря мне не понравилось, что Зарецкий очень легко ушел…

Подозрение это было крепким сразу же, как только родилось, а сейчас и вовсе переросло в параноидальную уверенность. Кто-то качественно перекрывал мне воздух.

Причем — я проверял, другого человека, бывшего бухгалтера нашей фирмы по моим связям раскопали без препон. Помехи возникали, именно когда я начинал искать Ирину. Я даже пытался добиться встречи у Зарецкого, чтобы выяснить — какого же хрена ему от меня надо, если Она — сама от него отказалась, но добиться встречи не удалось. У Прохора Степановича внезапно оказалось такое забитое расписание, что окно на встречу с “представителем малого бизнеса” у него просто не найдется в этом месяце.

От “малого бизнеса” меня вынесло отдельно. Если я на нашем рынке “малый бизнес” — то владельцы всяких антикафе могут просто руки на себя наложить. С их оборотами они и за бизнес не считаются. Было ощущение, что Зарецкий эту подъебку сам придумал и наказал секретарю в обязательном порядке обратиться ко мне именно так.

Сука, как он меня бесил, слов никаких не было…

Впрочем — я был не дурак, и все тот же упертый баран, в этот раз я искал Ирину тише. Был у меня в бывших клиентах парень, который искал людей не через общие каналы информации, а опосредованно, собирая базу данных на разыскиваемого.

Кто кому звонил, где запалился маячок геолокации, перед тем как симка перестала отвечать, какая симка начала работу в том же районе…

Вопрос был только в том, что этой херней искать было дольше и не так надежно. Иногда находились вообще не те люди, кого искали. Но все-таки Фалькона мне рекомендовали как хорошего хакера, перед которым пасует ФСБ, и у меня не было особого выхода.

Ну, точнее был — был у меня тут один самовыдвиженец в розысках Ирины, но только и там никаких подвижек не было…

В какой-то момент я отхожу от бара и падаю на диванчик напротив двери. Мне совершенно не хочется лишних контактов, я просто жду. Мазо-Хатико, бля.

И всё-таки у меня нет ничего, чтобы чувствовать связь с Ириной, кроме этого клуба.

Только здесь будто дрожит внутри напряжённая струна, только здесь и сейчас не хочется никуда бежать

Я не знаю, явится ли она. Выберет ли этот клуб снова, ведь он скомпрометирован передо мной, но именно поэтому я и надеюсь.

Если она и придет сюда — то рассчитывая на встречу со мной.

Сегодня — четверг, и в девять является Эва. Она всегда наблюдает с полчасика за мальчиками у барной стойки, потом берет одного из них и уходит в игровую зону.

Через час — мальчик выползает, в его движениях ощущается явная болезненность, выходит и Эва, только чуточку позже, после своей жертвы.

Только если её саб сразу уходит — он получил желаемое, больше ему ничего не надо, то сама Эва обычно плюхается на кожаный диван рядом со мной.

Первую неделю меня это напрягало, но менять дислокацию из-за бабы было совсем никак. И в первый раз она даже спросила, не хочу ли я извиниться за побег. Извиняться я не стал, но объяснился. Впрочем это не помешало Эве настойчиво составлять мне компанию во все понедельники и четверги, после ее сессий.

Сегодня сессия у Эвы не затягивается, и она сама выходит из игровой, идёт к моему дивану, протягивает мне узкую ментоловую сигаретку, чтобы я её поджег.

В баре курить можно.

Я щелкаю зажигалкой. Это уже что-то вроде сложившегося ритуал, хотя я уже предупредил — если она так пытается приучить меня к себе, пусть закатывает губу обратно. Меня не интересуют побочные варианты. Эва всегда на это еле заметно улыбается и пожимает плечами. Кажется, она уверена в обратном.

— Ну и как? — интересуюсь я.

Эва же задумчиво смотрит на мальчиков у барной стойки. Сегодня она не выглядит удовлетворенной от слова совсем. В прошлый четверг после сессии она выглядела совершенно иначе. Была вся такая непринужденная, веселая, будто пьяная.

— Никак, — сухо откликается Эва, отвечая на мой вопрос, — этот сдулся после третьей плети. Был совсем зеленый. Но по ощущениям — он вообще не готов к мазо. К воспитанию — возможно. К серьезной боли — нет.

— Зачем тогда была плеть?

— Затем, что он её попросил, — Эва затягивается и отправляет струйку дыма к потолку, — ему хотелось попробовать. Люблю исполнять такие капризы.

Вся эта беседа — от нехрен делать. Скоро мне надо будет ехать домой, просто потому что после десяти по будням бар не работает.

— Ты ведь не об этом спрашивал, да? Не о том, как прошла моя сессия, так?

Эва шагает к столику у дивана, топит в пепельнице сигарету. От нехрен делать я даже за этим наблюдаю, успеваю отметить даже маленькую подвеску-искру с крохотным рубином на браслете Эвы. Расправившись с сигаретой, моя собеседница устраивается в уголке дивана. Смотрит на меня в упор.

Да, я спрашивал не об этом, — я пожимаю плечами, — но если “в этом” есть новости, ты же сама расскажешь.

Да, она — тот самый волонтёр, что пообещала поспрашивать среди сабов про конкретно Мою Госпожу. Сабов Эва знает много, очень многих пробовала на стадии становления, со многими у нее теплые отношения.

С чего ей мне помогать просто так? Сам не очень понимаю. Просто на третьей неделе ожидания Эва таки развела меня на поболтать. Уточнила, чего я тут торчу, если ни с одной госпожой не знакомлюсь. Тогда-то я и уточнил, кого именно жду. Эва тогда помолчала, помолчала и предложила помощь. Кстати нельзя сказать, что просто так. Эта сучка-таки выставила мне цену — если Ирина меня снова пошлет, то я попробую сессию с Эвой. Без побегов.

Только до этого не дойдет. Ирина не пошлёт меня снова…

Я надеюсь.

Хотя…

Хотя, если бы Ирина и хотела как-то со мной связаться, уже связалась бы…

Да и что я могу ей предложить, после всего, что ей устроил?

— А если не скажу? Вдруг я тебе не помогу найти твою Ирию, потому что хочу тебя себе забрать? — вкрадчиво мурлычет Эва.

Иногда у меня возникает желание придушить эту драную кошку. Поэтому я красноречиво смотрю на Эву, а потом снова начинаю гипнотизировать взглядом вход.

Фразу “Значит, хрен тебе, а не сессия” оставляю при себе. Пусть сама вспоминает.

— Холодны-ы-ый какой, — Эва барабанит наманикюренными ноготочками по подлокотнику, — между прочим, я ее не хуже. И беру неофитов.

— Я заметил, — спокойно откликаюсь я, — шесть штук только при мне сменила. Один везунчик выдержал две сессии, потом ты его послала сама.

Эва передёргивает голыми плечиками — она сегодня в корсете, даже без лямок. Хотя ладно, у нее выпадать нечему, не Тамара Александровна с ее четвертым размером…

— Не то, что я ищу, ничего ты с этим не сделаешь, — вздыхает она.

— Я тоже не то, отвечаю.

И снова молчим. Бармен моет кофе-машину. За четверть часа до закрытия является Тамара, садится напротив Серёжи, он целует кончики ее ногтей и только потом подаёт ей кофе.

Тамара косится в мою сторону, салютует мне чашкой. Она уже привыкла меня наблюдать в этом углу. Скоро буду брать с них плату за услуги предмета интерьера.

— А ведь есть у меня новости, Антош, — неторопливо, будто золотую монету, отсчитывая каждое слово, произносит Эва.

Где-то там у меня что-то обнадеженно вздрагивает. Неужели? Я уже на стены лезу, неужели всё-таки да?

Я смотрю на Эву. На то, как она сама таращится на Тамару с Сережей, а сама теребит пальцами ту самую искру с рубинчиком на своем запястье. И всё, не говорит ни слова. Только улыбается самодовольно.

Садистка — это не только длинная плеть. Но и три-четыре нервотрёпки многозначительным молчанием.

Минуты этой испытующей тишины бегут друг за другом. Я их чувствую, как капли раскаленного воска, падающего на кожу и прожигающего до костей…

— Говори уже, — не выдерживаю я.

Ухмылочка на губах Эвы становится только шире…