Глава 32. Ирия

Начинать день с Верещагина мне понравилось.

Бодрит. Не как глоток паршивого кофе из этой забегаловки, нет, по-настоящему бодрит, встряхивает, как-то задает тон всему следующему дню.

Чувствую себя какой-то маньячкой, ей богу…

Ну, а кто еще будет тратить два часа на дороги по утрам ради нескольких секунд наблюдения за бывшим боссом, пока он выходит из дома и садится в машину?

Два раза за неделю мне улыбается удача, моя агония продляется, пока Верещагин разговаривает по телефону, стоя у машины.

Но все-таки они у меня есть, эти пять секунд утреннего Антона, пополам с горьким кофе, вкус которого я уже научилась не ощущать…

Пять секунд его — подтянутого, свежего, такого же сексуального, что даже издалека, украдкой, из-за шторки — смотришь и темнеет в глазах, потому что мой голод — ни до кого другого, только до этого паршивца.

И каждый раз, когда я это осознаю, я сама у себя спрашиваю: “Ира, ты чокнулась?”

Я почти… Правда, только почти!

А ведь за Ивом я так не ездила…

С ним вообще все было по-другому, Ив не был мудаком изначально, хотя мой отец и уверен в обратном. Мой отец вообще считает, что бросить его дочь у алтаря — преступление, похуже терроризма. И не сказать, что я абсолютно во всем с ним не согласна. Хотя, с самого начала Ив был вполне себе симпатичным и правильным Ванечкой, и никаких выходок за ним не числилось.

Но вот вы представляете, что такое полгода готовиться к свадьбе, планировать её в каждой мелочи, вплоть до колец для салфеток, чтобы потом жених на церемонии сказал “Нет”.

Это в кино выглядит как-то красиво и ужасно драматично, в реале же — не до драмы, это блядская немая сцена и вообще непонятно как дальше жить с этим “нет”. Всем непонятно! Даже опытным регистраторшам ЗАГСа, потому что их речь подготовлена только для двойного “Да”, и если и были такие случаи в их практике — то только у их наставниц. И те о них не вспоминают.

Ведь если человек передумал жениться — почему не передумать ДО церемонии?

Ну, вот Ив передумал во время…

И вот тогда было больно, да…

Он был моим первым во всех смыслах. Первая любовь, первый мужчина, первый саб… Сам предложил это, ему очень нравился во мне именно мой характер и постоянное желание руководить ситуацией, и первый раз — сам принес мне ремень, предложив “по-жесткому”.

А я… А я уже тогда ощущала голод по боли, и была рада зайти дальше, чем пара пощечин во время секса. Ремень в руках дал мне больше свободы, больше боли, которой я так вожделела…

И вот.

Ив передумал.

Просто потому, что он знал — мне понравилось быть Госпожой, и отказаться от этого я не смогу, а вот он решил, что сможет, и что это ему совсем не нужно. Вовремя, да. В ЗАГСе. Два года отношений, причем оба года — Ванечка тащился от того, как его ставят на колени, а именно в день свадьбы решил, что нет. Это не мужественно.

Самое оскорбительное было даже не в этом. А в том, что в Тему он потом вернулся. Но, нет, не позвонил мне. Нашел другую Госпожу.

И довольно долго я была уверена — дело во мне, я неправильно чувствовала его границы, неправильно чувствовала его самого, и перебирала, а он не знал, как мне об этом сказать.

Конечно — сам виноват. Мы же помним — если ты не можешь сказать “нет”, то это твои проблемы. Если ты говоришь “да”, а на самом деле не осмеливаешься сказать “нет” — то тоже без обид. Телепатов нет.

Но Ив — был единственным, с кем я смешала все это: Тема, секс, чувства… Это было лишнее. Смешивать было неправильно. И опасно. Меня слишком ломало, я чувствовала себя не в своей тарелке, когда эмоции рвались из-под контроля.

Вот как сейчас…

Восьмой день моего сталкерства начался паршиво с самого начала. Отключили воду, я не смогла помыть голову, какой-то придурок в метро наступил мне на ногу, испортив лакировку туфель.

Я даже не заказываю кофе в той кофейне, потому что его дрянной вкус меня бы точно доконал, а я сейчас даже пар спустить не могу. Рука не поднимается.

Потому что я дала Антону слово… Что ни с кем, кроме него…

Господи, какой идиотизм.

Ну, ведь нельзя же так, я же ненавижу сама эти проблемы с самоопределением, когда человек хочет, но уверен, “что не может”. И вот пожалуйста — сама сижу в блядской кафешке с дурацкими зелеными скатертями в горох, пялюсь на мужика, по которому сохну два года, а встать и выйти из кафешки, встретить его у его же тачки — нет. Не могу. Не могу вернуться.

Это ведь я — по уши одержима им, а он мной — нет, не очень. Все что было — блажь, каприз избалованного мальчика, который пробовал слишком много всего, но еще не пробовал Тему.

Можно ли так легко взять и простить его выходку на корпоративе?

Простить — нет.

Примириться с ней — можно. И наказывать его за неё столько раз, сколько потребуется душе.

Но…

К вопросу о наказаниях…

Решился ли Антон? Я уже не смогу без его покорности с ним продолжать что бы то ни было, и меня не устраивает беготня взад-вперед. Было ли ему достаточно времени, чтобы самоопределиться наконец?

Я вот сомневаюсь.

Ну, что такое месяц, если сухо и деловито? Ив бегал взад-вперед четыре года, меняя хозяйку за хозяйкой, пытаясь завязать снова и снова, будто бы в нашем мире мужество меряли по тому, что мужчина встает на колени.

У Зарецкого стаж в теме — двенадцать лет. Двенадцать! Именно на двенадцатый год он, вот такой: искушенный, стойкий, знающий, что ему нужно. В первые годы — наверняка рефлексировал и он. Редкий раб может взять и принять свою голодную до унижения сущность.

И что такое месяц, по сути своей? Пыль. Мелочь. А я еще требовала с Антона мгновенных решений. Он просто не мог мне их дать.

Он выходит. Выходит, и я замираю, глядя на него. Не так уж много я вижу из этого дурацкого окна. Мне кажется или он бледноват? Ну, это его не портит, никак, да и двухдневная щетина очень к лицу моему паршивцу.

Верещагин же, будто и не торопится на работу, останавливается у машины и смотрит на часы, ждет кого-то.

— Два двойных эспрессо со льдом, и в разные стаканчики, пожалуйста, — иной человек бы назвал этот голос “нежным”. Для меня же — будто серная кислота, падающая на голую кожу.

Слишком хорошо я знаю этот голос.

Эва… Дамочка, которой я где-то год мечтала переломать пальцы, чтобы плеть держать было нечем — но… Но мечтала, да. Как и любая брошенка, которая видела своего бывшего жениха рядом с другой бабой. И своего раба — с другой Госпожой. Это было просто двойное попадание.

И что эта кр… красотка тут забыла?

Я бы хотела обознаться. Очень.

Именно Эвелину я видеть не хотела ни в коем случае.

И пусть они с Ивом тоже уже тысячу лет разбежались, пусть я не ненавижу всех последующих его верхних и просто девочек для траха — честно, вырабатывать такой огромный ресурс ненависти лично у меня моральных сил не хватит.

Только Эвелину я все равно не перевариваю. Совершенно. А она еще, как назло последние полгода практиковала именно в Трессе, будто нарочно явилась действовать мне на нервы. Можно было сменить клуб, наверное — даже нужно, в конце концов, душевный комфорт мне дороже, но не хотелось мне отступать с моей территории.

Это она приперлась в мой клуб, это она подкатывала к двум моим контрактникам, это её проблемы.

Она мне не противница, мы совершенно разные. Как мне рассказывали, Эва будто ищет “того самого”, с кем было бы интересно из раза в раз. Ну… Как с Ивом, да, который от неё тоже сбежал.

Сейчас она берет свежих сабов, и если они договариваются — практикует с ними три-четыре месяца, причем часто с двумя-тремя в параллель, потом — они расходятся. Вроде как все довольны, после Эвы мальчики выходят уже худо-бедно обученные, с ними можно иметь дело. Хотя лично я специально узнаю, чтобы в “резюме” моих даже контрактников не было Эвы. Ничего личного. Но донашивать за ней я не собираюсь. Ни-ко-го!

И все-таки как было бы хорошо, если бы я ошиблась и все-таки это была не она, а другая стервочка с до тошноты приторным голоском.

Но нет.

Достаточно только повернуться к барной стойке, чтобы убедиться — да, Эва.

И стоит она, уже развернувшись ко мне, и с насмешливой улыбочкой на губах на меня таращится.

Я даже чувствую себя будто бы застигнутой на месте преступления.

Будто Эва может знать, зачем я торчу в этом кафе по утрам и каким-то образом меня это перед ней компрометирует.

Хотя нет. Ни хрена. И не буду я чувствовать себя как-то не так, проще ответить Эвелиночке взаимностью и просканировать с ехидным видом уже её саму.

Кстати — сканировать есть что.

Сучка напялила какие-то совершенно узкие джинсы, а под черным жакетом — черный же кроп-топ.

Каблучищи, голый живот, обтянутая джинсой задница, волосы налачены, выпрямлены, точно после салонной укладки…

Мамзель сегодня проститутка.

Девять ставок из десяти на то, что у госпожи Эвелины в самое ближайшее время абсолютно не деловая встреча с мужиком.

Так, уважаемые знатоки, внимание вопрос, а какого хрена я трачу свое время на эту стерлядь, если вообще-то я сюда приехала не ради неё. Ну, пусть у меня дерьмовое утро, но у меня вообще-то время Верещагина — строго минут пять, и тратить его на Эвелиночку — абсолютно бездарно выкинуть два часа своей жизни, что я трачу на это гребанное метро, опасаясь, что Антон заметит мою машину.

Я хладнокровно улыбаюсь Эве улыбкой “не-здравствуй, я совсем не рада тебя видеть”, а потом прихватываю ложечкой из чашечки кусочек крем-брюле — десерты в этой забегаловке приличнее, чем кофе, — и разворачиваюсь к окну. Тому самому, с видом на Верещагина.

Он — мой сладкий паршивец — явно компенсирует мне испорченные туфли и Эву. Все так же стоит и чего-то ждет у своей машины. Галстук красивый, яркий… Прямо зовет меня, даром что между нами сотня метров…

Ехидный смешок Эвы я слышу.

Он как наждаком проходится по коже спины.

Он кажется мне слишком контекстуальным, будто имеющим совершенно определенный смысл, но я усилием воли даже не дергаюсь. Не стоит эта дрянь моего внимания. И никакого смысла в её дурацких фырканьях нет.

— Ваш айс-эспрессо, — мило сообщает мальчик-бариста, кстати еще одна причина, почему я сегодня “насухую” употребляю свой десертик. Может быть, это злостный сексизм, но девочки тут с обязанностями баристы справляются куда лучше.

Я даже улыбаюсь при мысли о том, что Эве сегодня достанется та еще дрянь вместо кофе.

Движение её я вижу краем глаза, хотя все-также любуюсь на Антона. Это будто боевой режим, когда ты вроде стоишь к своему врагу спиной, но при этом — на взводе и готов отразить его удар. Швырнуть тарелкой например…

Звякает музыка ветра, что прикреплена над самой дверью кафе.

Враг отступил. Враг побежден?

Моя спина чуть расслабляется, потому что исчезает то ощущение, что в твои лопатки кто-то пристально таращится.

Смотреть на Верещагина — вкусно, но больно.

Но может, все-таки мне стоит подумать насчет возвращения? Не могу же я до конца жизни его сталкерить…

Антон будто встряхивается в какой-то момент, увидев кого-то. Смотрит — причем в сторону кафешки, я даже прячусь за краем шторы, чуть не ударяюсь в панику.

Меня заметил? А если сейчас придет? Что делать? Куда бежать? А надо бежать?

Нет, не придет…

Он просто выпрямляется, будто весь собирается воедино, будто вытягивается по стойке “смирно” при виде кого-то, имеющего огромное значение. И я шарюсь взглядом, в поисках того, перед кем это его так… И вижу…

Тошнота накатывает спазмом, даром что у меня в желудке — три ложки десерта.

Нет, не может же быть такого, не может…

И все же…

Да!

Эва.

Эва подходит к Антону, Эва протягивает ему второй стаканчик с кофе, Эва похлопывает его по щеке ладонью.

Слишком фамильярно… Для… Для всего! Даже для просто секса — слишком. Тут что-то большее… Это — одобрение госпожи…

Мои пальцы даже не стискивают край стола, они в этот край вгрызаются, сминая скатерть, отчаянно желая разорвать на мелкие кусочки. Скатерть. Эву. Весь мир…

Господи, как же темно…

А чего я ждала?

Я же ушла. Я оставила ему свободу от всяких обязательств, право выбора, наконец.

Вот он и выбрал. Её…

Почему именно её?

Почему из сорока шести домин нашего клуба он выбрал именно эту дрянь, которую я терпеть не могу? Она лучше?

Лучше. Она берет новичков. Не торопит. Не предъявляет.

Тьма будто сжимает мое горло жесткой петлей удавки.

Телефон в сумке я нашариваю трясущимися пальцами. Найти нужную визитку оказывается несколько сложнее… Особенно, когда тебе надо смотреть на стол, а глаза даже моргать отказываются — таращатся на чертову парочку за окном.

Интересно, она хоть считает его особенным? Хоть немного? Или он для неё очередной проходной, из тех к кому мне потом не хочется прикасаться.

Второй… Третий гудок.

— Доброго утра, Ирина Александровна, — ласковым бархатным тембром приветствует меня Алик, мой новый Тематический менеджер, — я могу вам помочь?

— Мне нужен саб сегодня на вечер, — я хочу зажмуриться, но как лютейшая мазохистка я смотрю, как Верещагин открывает перед Эвой дверь своей машины, и как она паркуется на боковом сидении, — мазохист со стажем. И мастер-наблюдатель на время сессии.

— Планируете глубокое погружение, — понимающе уточняет Алик.

— Да, планирую, — кратко выдыхаю я, глядя, как Верещагин вместе с Эвой куда-то уезжает.

Чем глубже — тем больше. Чтоб до темноты, до глухоты, чтобы ничто не мешало, не жало, и не нужно было себя контролировать. Малой болью я сегодня не наемся…

Одно утешает — теперь я могу себя не ограничивать. Антон свой выбор сделал.

Мне надо это только принять. И не сдохнуть…