Глава 40. Ранель

Восемь лет назад.

– Какого черта?! Вы не можете ее уволить! – рычу я, с ненавистью глядя на мужика в отвратительном цветастом галстуке.

Он сидит за массивным деревянным столом и с видом бывалого бюрократа перекладывает с места на место бумажки.

– Напротив. Очень даже могу, – невозмутимо отвечает он. – Ваша мать пьет на работе. На нее жалобы одна за другой поступают.

До судороги в челюсти стискиваю зубы. Как же достало. История повторяется раз за разом. И одному дьяволу известно, как положить конец этому беспределу.

– Послушайте, – делаю над собой усилие и меняю тон голоса с требовательного на просящий. – Да, у моей матери есть недостатки. Но у кого их нет? Работу-то она выполняет исправно.

– Молодой человек, она вчера уснула прямо в торговом зале! – он возмущенно вскидывает брови. – Вы представляете, какой это урон для нашей деловой репутации?

Морщусь и шумно выпускаю воздух через нос. Меня колотит изнутри, словно набитую песком боксерскую грушу. От ярости, от бессилия, от неимоверной моральной усталости.

Если мать потеряет и эту работу, то новая ей явно не светит. А безработица – это тотальный крах. И не только из-за денег. Ведь трудовая деятельность – это единственное, что хоть как-то дисциплинирует родительницу и отвлекает ее от бутылки.

Хотя финансовый вопрос, разумеется, тоже немаловажен. Я несовершеннолетний, и на подработках мне платят сущие копейки. Понятия не имею, как мы будем на них жить. Есть вариант бросить школу, но я откладываю его на самый-самый крайний случай. Потому что с неоконченным средним мне вряд ли светит подняться выше дворника или грузчика.

– Я вас понимаю, – выдаю со вздохом. – Но и вы меня поймите: если вы ее уволите, мы тупо с голоду подохнем. Я бы и сам рад у вас работать, но вы ж не возьмете. Да и с учебой совмещать не получится.

Мужик мнется. Видно, что моя история если и не задела его за душу, то, по крайней мере, пошатнула безразличие.

– Ты школьник еще? – помолчав, спрашивает он. – Шестнадцать хоть есть?

Я знаю, что выгляжу чуть старше своего возраста, поэтому уверенно лгу:

– Есть.

– Я тебе предложить ничего не могу, но вот в цирке поющих фонтанов есть место аниматора, – неожиданно говорит мужик. – Они молодежь набирают. Школьников в том числе. График у них удобный, да и платят, насколько я слышал, неплохо. Ты пацан смазливый. Попробуй – вдруг возьмут.

Цирк? А вот это и впрямь внезапно. Но звучит интересно. Да и не в том я положении, чтобы носом воротить.

– Я согласен, – выпаливаю я. – Куда надо идти?

– Они находятся вот по этому адресу, – он что-то царапает на бумажке. – Приходи сегодня вечером, часам к шести. Скажи, что от Афанасьева. И стишок какой-нибудь выучи. Продекламируешь там. С выражением.

Забираю у него бумажку и, бегло пробежавшись глазами по написанному, засовываю ее в карман джинсов.

– Спасибо. А с мамой вообще никаких шансов? – уточняю напоследок.

– Никаких, – тот разводит руками. – Извини, дружок, но благотворительностью мы не занимаемся.

Киваю и с тяжелым сердцем выхожу в коридор. Мать ждет меня на скамейке у выхода. Бледная. Поникшая. С покрасневшими глазами.

– Ну как дела, сынок? – заметив меня, она поднимается на ноги. – Что Павел Алексеич сказал?

Поджимаю губы и медленно веду головой из стороны в сторону. Мать понимает меня без слов. Съеживается пуще прежнего. Стыдливо отводит взгляд. Вне всяких сомнений, она чувствует свою вину, но от этого ни черта не легче. Ни мне, ни ей.

– Ладно, пойдем, – вздохнув, обнимаю родительницу за плечи и веду к выходу. – У меня вечером кое-какие дела нарисовались. Возможно, на нормальную работу получится устроиться.

– На какую еще работу? – он взволнованно смотрит на меня снизу вверх.

– В цирк.

– В цирк? – тонкие брови изумленно ползу вверх. – А ты справишься?

Глупый вопрос. Как будто у меня есть варианты.

– Раз надо, значит, справлюсь.

Оставив мать дома, заправляю кишки в ближайшей шаурмечной и еду по указанному адресу. Дорога занимает минут сорок, и, оказавшись на месте, я вижу большое серое здание, построенное еще при Союзе. На фасаде натянут огромный синий баннер, надпись на котором гласит, что это и есть цирк.

Захожу внутрь и несколько минут плутаю по коридорам, выкрашенным голубой краской. Потом мне навстречу попадается охранник и, разузнав, что я здесь делаю, направляет меня в нужное помещение. Там, по его словам, как раз проходит репетиция.

Толкаю массивную деревянную дверь и оказываюсь в гигантском зрительном зале. На сцене, шумно переговариваясь, ходят какие-то люди. А в первых рядах сидят несколько лениво курящих мужчин.

– Здравствуйте! Я по поводу работы аниматором, – приблизившись, привлекаю их внимание. – От Афанасьева.

Мужчины прерывают свой неспешный разговор и поворачиваются ко мне. Один из них, сухощавый, с сединой на висках и плешивым затылком, медленно затягивается дымом и хрипло интересуется:

– Лет сколько?

– Шестнадцать, – повторяю ложь, озвученную прежде.

– Стих выучил?

– Выучил, – отвечаю с готовностью. – Бродского.

Мужчины переглядываются. Некоторые из них посмеиваются.

– Какой конкретно? – уточняет сухощавый.

– Пилигримы.

Снова многозначительные взгляды.

– Ну давай, читай, – он стряхивает пепел в хрустальную пепельницу, демонстрируя готовность слушать.

– Прям здесь?

Мне немного неловко, потому что я по-прежнему стою в проходе между рядами.

– Хочешь – на сцену полезай, – усмехается сухощавый. – Нам по барабану.

Прокашливаюсь и, взяв себя в руки, начинаю:

– Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы…

Я стараюсь, декламирую с выражением, но в лицах моих слушателей нет ни одобрения, ни понимания. Они мрачны как тучи и молчаливы как рыбы. Никакого эмоционального отклика.

Когда я заканчиваю, на какое-то время повисает тишина. Только громкие возгласы, доносящиеся со сцены, разряжают обстановку.

– Пойдем-ка, малец, прогуляемся, – сухощавый первым подает голос.

Он тушит сигарету и, поднявшись с кресла, пробирается ко мне. Другие мужчины возвращаются к прерванной беседе, и на меня накатывает стойкое ощущение, что «собеседование» я провалил.

– Довольно депрессивное стихотворение, – комментирует сухощавый, уводя меня к дальним рядам. – Почему выбрал именно его?

– Правдивое потому что, – отвечаю без заминки.

Снова пауза. И снова проницательный взгляд серых глаз, по ощущениям, направленный прямо мне в душу.

– Ты ведь не от хорошей жизни на работу устраиваться пришел, верно? – спрашивает он.

– Верно.

– Сколько денег хочешь?

– А вы сколько платите?

Я опасаюсь первым называть сумму. Вдруг продешевлю.

– Начнем с двадцати. Если хорошо себя проявишь, подниму до двадцати пяти. Репетиции каждый день по вечерам. Выступления дважды в неделю, тоже вечером. Устраивает?

– Да, – выпаливаю, дав себе пару минут на размышления.

– Значит, по рукам.

Мы выходим в холл, и сухощавый принимается жать кнопки на кофейном автомате.

– Простите, а вы вообще кто? – спрашиваю я, внезапно осознав, что понятия не имею, с кем разговариваю.

– Львов Клим Аркадьевич. Заслуженный артист России и главный клоун этого цирка. Можно просто Клим.

– Вы? – моя челюсть отвисает. – Клоун?

Если честно, на вид этот мужик едва ли веселей, чем зачитанное мной стихотворение Бродского.

– Удивлен? – на тонких губах появляется усмешка.

– Очень.

– То-то же. А теперь запомни… Как тебя звать?

– Ранель.

– Запомни, Ранель, уныние и депрессия никому не нужны. Размышления о несправедливости бытия – тоже. В цирке, как и в жизни, люди ищут праздника, легкости, ощущения духовного подъема, понимаешь?

– Да, – киваю.

– Никакого Бродского. Никакой рефлексии. Никаких жалоб.

– Понял.

– И мой тебе совет: какой бы уродливой ни была твоя судьба, ты всегда должен улыбаться. Чем больнее внутри, тем громче смех, усек? – он отпивает кофейный напиток и фокусирует на мне взгляд. – Жизнь – это божья шутка, Ранель. Большая, нелепая шутка. И самая главная ошибка, которую может совершить человек, – это воспринимать ее всерьез.