Глава 2
На несколько минут — пока машина выезжала с территории колледжа — я просто оцепенела в своем укрытии, не веря, что могла так филигранно «попасть».
Потом решила, что делать нечего, надо вылезать, во всем признаваться… Не ехать же с профессором… куда бы он там ни собрался.
Уже даже немного приподнялась над сиденьем, но заметила, что профессор как раз въехал на рампу скоростного платного шоссе, и побоялась. Вдруг дернется так, что мы оба с ним вылетим с моста.
А уж на самом-то шоссе, где все гонят под семьдесят миль в час, об этом и речи не стало — на такой скорости достаточно на сантиметр в бок рулем дернуть, чтоб случилось непоправимое.
От страха меня забил озноб, сердце колотилось так громко и бешено, что хотелось накрыться поплотнее, что его не услышали с сиденья водителя.
Что же делать? Господи, что делать? Трясясь под своим импровизированным «одеялом», я лихорадочно прикидывала и соображала. Точнее, пыталась соображать.
Посмотреть бы, что там у него с бензином — если час ехать, а тем более к какому-то там «парому», скорее всего профессор захочет заправиться.
И вот тут-то, на заправке, я и сбегу. Или даже не сбегу, а объявлю о себе — главное, чтобы это не произошло на шоссе, на полной скорости! Что я буду придумывать, и как потом домой добираться — это уже было неважно…
Я снова высунула нос из-под воротника пальто Макмиллана. Нет, увы. Не видно с моего места датчика бензина. Зато хорошо был виден его профиль.
Чтобы хоть как-то успокоиться, я принялась разглядывать своего профессора, так некстати решившего рвануть куда-то на выходные. И поняла, что успокоительного в этом занятии еще меньше, чем в самом факте моего «похищения».
Профессор вел себя очень странно — бросал нервные взгляды на наручные часы, на стоящее низко над горизонтом солнце, периодически ругался сквозь зубы, мотал головой и пару раз даже ударился затылком о подголовник — явно специально.
— Не успею ведь… — бормотал, стискивая челюсть. — Дурак… вот ведь дурак…
С каждым ругательством его акцент становился все заметнее, слова все больше округлялись и укорачивались, теряя гласные, и под конец я его совершенно перестала понимать.
Но самое ужасное было даже не это. Самое ужасное было то, что он все время, по чуть-чуть, увеличивал скорость — на милю, на две, на десять… Спидометр-то мне как раз был виден, в отличие от датчика бензина. Но даже если бы и не был — невозможно было бы не заметить, как соседние машины остаются одна за другой далеко позади.
Страх попасть в аварию сидел во мне с самого детства — с того ужасного времени, когда мой папа потерял управление на скользкой дороге — в месте, где уже успело разбиться куча народу. Как сейчас помню его вытянувшееся лицо без единой кровинки, и его глаза, ищущие меня в зеркале, чтобы попрощаться или попросить прощения…
Слава богу, отец смог вырулить, но ведь он тогда и близко не гнал с такой скоростью! Казалось, черный внедорожник несется, чтобы перегнать само время — и я вдруг вспомнила, что профессор должен успеть куда-то приехать «до заката».
Что ж, шансов на то, что, обнаружив, он захочет отвезти меня обратно в город, становилось все меньше, и оставалось надеяться, что хоть денег одолжит на такси… Хотя, какое здесь уже такси?
Я снова осторожно выглянула в окно.
Пейзаж изменился — дорога теперь пролегала между высящимися по обе стороны красноватыми скалами, за которые цеплялись высоченные, пусть и худосочные елки и сосны. Единственным утешением было то, что дорога стала немного уже, а потом и вовсе перешла из разряда скоростных в обычную трассу. Как профессор не торопился, ему пришлось сбросить скорость до сорока миль в час.
Все остальное можно было характеризовать коротким и емким словом «жопа». Потому что если сопоставить время, проведенное в этой машине со скоростью, с которой она двигалась, получалось, что отъехали мы от города километров на сто, не меньше.
Поняв, что сейчас или никогда, я решила вылезти из своего убежища — все же сорок миль не сто. Сделаю вид, что все это время спала и ну никак не могла объявиться!
Да и вообще, можно же испуганную разыграть — мол сама не знаю, как тут оказалась! Теоретически, могли же меня чем-нибудь опоить и принести в машину Макмиллана уже бесчувственную? Могли, конечно. Зачем — это другой вопрос, на данный момент второстепенный.
Для начала я поерзала на сиденье и покашляла, чтобы не сразу пугать профессора громкими звуками.
Но, как назло, он как раз решил включить радио и кашля моего не услышал. Поискал по каналам и нашел тот, по которому без остановки крутят информацию о погоде, авариях и пробках на дороге. Вполне понятный выбор, если куда-то спешишь, но мне это еще раз напомнило о том, что надо вылезать, потому что с такой спешкой везти меня домой явно никто не будет.
Стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, я приподнялась и медленно села, показушно хлопая ресницами и потирая кулаком глаз — мол, знать ничего не знаю, только что проснулась тут у вас на заднем сиденье. Не судите строго, а лучше подкиньте до дома.
Я очень боялась, что он заорет, увидев меня в зеркале заднего плана. Но произошло все с точностью до наоборот — заорала я.
Благим матом заорала — так, что у самой в ушах заложило. Так, как не орала еще никогда в жизни. Потому что то, что я увидела в этом самом зеркале заднего плана, не укладывалось ни в какие представления о нашей физической реальности и о том, что в этом мире бывает, а чего… просто не может быть.
Глаза. Те самые замечательные, пронизывающие глаза, в которые даже смотреть иногда было неудобно, до того красивые — вдруг сконцентрировались на мне и резко, в один миг… изменились.
Нет, не сузились или наоборот расширились от удивления.
Они физически стали другими — крупнее, ближе друг к другу, раскосые и хищные. Цвет и форма зрачков тоже изменились — из черных они стали темно-желтыми, сверкающими и вытянутыми вертикально, как у кошки.
Все эти детали я подметила, не прекращая орать во весь голос, сжимая побелевшими пальцами воротник пальто моего монстра-профессора.
Будто опомнившись, Макмиллан дернул руль в сторону обочины, на удивление точно и ровно на такой скорости выруливая на гравий.
— Ты что здесь делаешь?! — повернувшись, зарычал не своим, низким голосом, заглушая мои вопли…
Мне же было настолько страшно, что на его праведный гнев уже было начхать — единственной разумной мыслью было бежать отсюда, и подальше. Особенно, когда я увидела, что изменились не только его глаза, но и все лицо — посерело, черты заострились, огрубели… нос стал плоским, как у льва или тигра, челюсть же, наоборот, выпятилась далеко вперед, обозначив очертания клыков.
Больше всего он походил теперь на одного из тех преступников с картинок Ломброзо начала двадцатого века.
И это было слишком. Это было чересчур.
Проверять, что произойдет раньше — я сойду с ума или же он набросится и разорвет меня на части — у меня не было никакого желания, а потому, не дождавшись даже, пока машина полностью остановится, я дернула ручку дверцы, выкатилась на гравий, вскочила, подлетая над землей, и, не чуя под собой ног, бросилась под укрытие ближайших деревьев.
***
Сколько я так бежала, сказать было трудно, но, наверняка долго, потому что успело стемнеть. Неслась, не разбирая дороги и не замечая даже, что низкий колючий кустарник раздирает мои голые ноги в кровь.
И только окончательно выбившись из сил, я позволила себе остановиться. Впрочем, у меня не было выбора — иначе бы я просто рухнула лицом вниз.
Упершись рукой в ствол огромного, старого дуба, стояла одна посреди леса и дышала так часто и надрывисто, что, казалось, легкие сейчас разорвутся от усилий… А потом вдруг согнулась в три погибели и содрогнулась в сильнейшем рвотном позыве, прощаясь с содержимым завтрака и обеда одновременно.
И это было только начало. Меня тошнило и тошнило — раз за разом, спазм за спазмом, пока желудок не склеился от пустоты, а горло не начало саднить от жгучей боли.
«Воды!» — кричала каждая клеточка моего тела. Трясущимися руками, все еще вздрагивая, я привычно потянулась назад, к рюкзаку… и замерла, с ужасом понимая, что сбежала из машины монстра без рюкзака. А следовательно, без телефона, воды, кофты и остатков бутерброда, аккуратно сложенного в пакетик в наружном кармане.
И только тут реальность происходящего обрушилась на меня, придавив всей своей непомерной тяжестью сразу.
Мой профессор английского — жуткий, звероподобный монстр, который, если верить любому ужаснику, будет теперь преследовать меня за то, что я узнала его страшный секрет. Как он стал монстром — совершенно неважно, хотя, перед смертью, конечно, можно и расспросить. Возможно, над ним проводили опыты в какой-нибудь секретной лаборатории, и за то, что я узнала об этом, теперь укакошат еще и всю мою семью, вплоть до бабушки из полувымершего села под Архангельском.
Разумеется, преследовать меня будут только в том случае, если то, что я увидела — не плод моего обкуренного травой воображения… И если я отсюда выберусь.
А я не выберусь.
Я, мать его, отсюда никогда не выберусь! Потому что я не просто сдуру сбежала в лес — я сбежала в орегонский лес! Без воды, еды и спичек. В лес, которому нет ни конца ни края, где температура по ночам в это время года падает почти до нуля, но это не мешает хреналлиону диких и очень хищных зверей вылезать из своих нор и берлог и жрать все, что движется и пахнет мясом.
Скорее всего, даже мои бренные останки отсюда не выберутся.
Вдруг разом обессилев, я сползла по щербатому стволу дерева на землю и села, обхватив руками колени. Ноги отказывались стоять, голова отказывалась понимать, что мне — крышка, а пить уже хотелось так, что было понятно — еще пара-тройка часов, и я начну умирать от обезвоживания.
Чтоб он сдох, этот супер-Тайлер!
О, если я выживу — месть моя будет страшной! Он еще не знает Настеньки Астафьевой! У меня, между прочим, два года занятий по карате, и уж что-то, а сделать мужику больно в штанах я точно сумею. Особенно, если нападу неожиданно.
Да, именно так — сначала коленом в яйца, потом локтем в подбородок, потом ногтями морду исцарапаю — да так, чтобы шрамы остались, а после, когда он очухается и врежет мне в ответ, разревусь и вызову полицию. И пусть он потом лет пять доказывает, что не пытался меня изнасиловать.
Я нарочно отвлекала себя подобной ерундой, потому что думать про мою будущую месть Тайлеру Бреннену было приятнее, чем представлять, как спустя несколько часов меня будет рвать на части какая-нибудь местная гризли c детенышами…
И уж тем более приятнее, чем размышлять о том, что я увидела в машине профессора Макмиллана.
И о чудо! Моя тактика сработала!
Голова прояснилась, от сердца словно кусок груза отвалился… даже руки перестали трястись — до такой степени меня вдохновила возможность как следует испортить жизнь сволочному квотербэку. С решимостью участника программы «Выживший» я вскочила на ноги и принялась осматриваться и прислушиваться, в надежде услышать вдалеке шум дороги.
Я всего лишь заблудилась — твердила себе. Всего лишь забежала в лес и немного… заплутала.
В конце концов, надо просто пойти обратно — вон по моим же следам, хорошо видным в свете полной луны, благо бежала я, как молодой слон, вовсю круша и ломая кусты.
На всякий случай решила обойти ствол «моего» дерева на предмет обнаружения мха. Что там говорят про ориентацию по мху? С северной стороны он растет или с южной?
— Кажется, с северной… — припомнила, ощупывая кору дерева и стараясь не вляпаться ногами в собственную рвоту.
К моему удивлению, дуб был покрыт мхом полностью — со всех сторон и даже изнутри, в довольно широкой расселине, пробитой не то молнией, не то непонятно чем…
И вот тут-то, согнувшись, с просунутой внутрь старого, рассохшегося дерева головой, я услышала это в первый раз.
Нет, не шум дороги, который так надеялась услышать.
Вой. Долгий, тоскливый, леденящий душу вой, вознесшийся над лесом.
***
Дернувшись и подскочив от испуга, я пребольно ударилась головой о нависающий надо мной рваный край расселины в дереве.
— Что… это? — пробормотала, осторожно вылезая наружу. Потопталась, обхватывая себя руками — снова стало холодно.
Не трудно было догадаться — «что это». Почему-то про волков или шакалов я не подумала, хоть в этих лесах их куда больше, чем медведей.
Вой стих на мгновение и снова разнесся, подхватываемый откуда-то с другой стороны леса другим, точно таким же. И еще одним… и еще…
Боже, да их тут целая стая!
Ноги не слушались, путались и спотыкались от страха, но я заставила их двигаться, и побежала в сторону мной же протоптанной тропинки, не заморачиваясь с тем, что громко хрущу ветками — если кто рядом, все равно услышит… или унюхает.
Под кронами деревьями стало еще темнее, хоть луна уже стояла высоко, кое-как освещая мне дорогу. Если бы не она, пришлось бы бежать наугад.
Под непрекращающийся звериный вой я неслась туда, откуда прибежала — все быстрее и быстрее, уже чувствуя вокруг движение и понимая, что никакое бегство меня не спасет, что любой хищник в разы быстрее человека…
Надо залезть на дерево, вдруг осенило меня. Ведь это же медведи хорошо лазят, а волки или шакалы — совсем нет!
Стараясь не думать о том, что я буду делать, когда меня окружит и станет караулить целая стая, я остановилась, лихорадочно оглядываясь в поисках хоть одного дерева, на котором смогу зацепиться за нижние ветки и подтянуться наверх…
И оцепенела.
Впереди, метрах в пятнадцати вдоль по тропинке, на самой границе освещенного луной пространства и кромешной ночной тьмы, светились глаза. Узко посаженные, золотисто-желтые… и несомненно звериные. Волчьи.
Медленно-медленно, глотая слюну, я отступила на шаг назад, зачем-то теперь стараясь не шуметь — хотя надо было делать это раньше.
Глаза порхнули в мою сторону. Я снова шагнула назад — еще медленнее, чувствуя себя как в ночном кошмаре, когда хочешь убежать или улететь, но что-то не пускает снизу — ноги вязнут в странном, магическом киселе…
А потом, слишком низко переступая, зацепилась пяткой о торчащий из земли корень, потеряла равновесие, ойкнула и беспомощно замахала руками.
Для страшных глаз напротив это послужило приказом «фас», и с коротким рыком зверь ринулся на меня.
— Мама! — заорала я, падая на спину.
Нет, не шакал. Волк. Даже не так — волчище. Огромный и совершенно черный в ночном освещении — с когтистыми лапами и скалящейся, страшной зубастой пастью.
Мне крышка — успела подумать я, приземляясь на пятую точку и закрывая руками голову. Не поможет, конечно — только продлю свои страдания…
Но зверь так и не успел напасть — что-то произошло. Будто молниеносный вихрь пронесся над тропинкой — мощным ударом, прямо на лету сбивая хищника со своей траектории и укатываясь вместе с ним куда-то во тьму. И тут же лес огласился звуками борьбы — глухое рычание мешалось с шипением, с треском разрываемой острыми зубами плоти… что-то хрустнуло, ударило, повалилось, шелестя сухими ветками… И под свет луны на тропинку выкатились, сцепившись, уже два зверя — тот, что нападал на меня и еще один — столь же огромный, но немного светлее, скорее серый, чем черный…
Хватая друг друга окровавленными челюстями, волки безжалостно дрались за меня — их добычу.
Не дожидаясь, чтобы узнать, кто выйдет из этой схватки победителем, во второй раз за сегодняшний день я поползла — на трясущихся коленях, совершенно ничего не видя от слез, и уже неважно куда, лишь бы отсюда… лишь бы еще хоть пару минут пожить без ощущения зубов и когтей на собственном лице…
Но несколько минут не получилось.
Сзади раздался жалобный, болезненный скулеж, и в мою сторону понесся, взбивая тяжеленными лапами слой прелых листьев, волк-победитель.
Догнал, повалил, прижал к земле и утробно зарычал прямо над ухом, скалясь и обдавая меня горячим дыханием с запахом крови.
— Пожалуйста… — уже в голос заплакала я, зажмуриваясь. — Пожалуйста, не надо…
На мгновение он остановился, будто мои мольбы возымели действие. Я даже посмела приподнять голову, на что зверь снова грозно рыкнул, словно приказывал мне не шевелиться.
— Хорошо-хорошо… — зашептала я, всхлипывая и снова укладываясь щекой на листья. — Только не ешь меня, пожалуйста… Посмотри, какая я тощая… и не вкусная вовсе…
Будто решив проверить, правда ли это, волк склонился еще ниже и шумно втянул носом воздух, обнюхивая меня. Издал странный, похожий на урчание звук, помотал башкой и вдруг широко и смачно лизнул меня в щеку.
Сейчас хватанет, поняла я, теряя абсолютно все силы и волю к сопротивлению. Будто инстинкт самосохранения решил, что нечего ему тут больше делать и покинул мой разум — всё равно не понадобится.
Обмякая всем телом, я замерла и даже почти не дернулась, когда в шею мне больно вонзились два острейших клыка — тяжелых и твердых, словно обточенные камни.
Слава богу, не в лицо! — успела подумать, перед тем, как потерять сознание под вновь огласивший небо волчий вой — уже не тоскливый, а вполне себе победный.