Глава 9

Напряжение лопнуло в одно крохотное мгновение, всё разом — кровь вскипела, мышцы сократились и дернули тело в одном судорожном рывке вверх, мысли смешались в кучу и расплескались бурлящим фонтаном, ничего не объясняющим и совершенно бессмысленным…

Я не знаю, почему лежала без движения до сих пор. Почему ничего не сказала, не протестовала и вообще не подавала никаких признаков жизни — замерла, словно мышка в своей норе и так лежала, все время пока Макмиллан трогал мои ноги, подбираясь все выше и выше к закрытым одеялом бедрам.

Уже потом поняла, что вероятно, со стороны это выглядело как некая эротическая игра в «прятки» или «спящую красавицу». С его стороны так точно.

Но это потом. Потому что понять что-либо, когда тебе горячо дышат и вжимаются лицом в самое чувствительное место, довольно трудно.

— Что… что ты делаешь? — забарахтавшись под одеялом, я попыталась сдвинуть ноги, вместо этого просто сжав его голову… Нашла и вцепилась в густые вихры оборотня, вознамерившегося, похоже, попробовать меня на вкус — надо надеяться, не в буквальном смысле.

Не отвечая, он глубоко вдохнул, с явным наслаждением вбирая мой запах там… И выдохнул его обратно, горячей вибрацией сотрясая меня всю, до самых пальцев ног.

А потом аккуратно, словно боялся поранить, вклинился языком между складочек — медленно, круговыми движениями, и все глубже и глубже, словно хотел просверлить во мне дырку…

Снова замерев — со скрюченными пальцами в его волосах и приоткрытым ртом — я каждой клеточкой своего тела ощущала это медленное и неотвратимое вторжение, в ужасе от такого извращения и от того, как сильно меня это заводит…

Казалось, само время остановилось. Все вокруг остановилось — застыло, подвисло в пространстве, замурованное в янтарь… И только этот язык, горячий и очень настойчивый, оставался в движении… Он, и мои зрачки, медленно закатывающиеся и уходящие под веки…

Оцепенение длилось недолго. Ударив по какой-то точке, в которой явно скопилось электрическое напряжение, язык пронзил меня таким ошеломительным, таким ярким и острым разрядом, что я даже не сразу поняла, что это оргазм.

Это и не было похоже на оргазм. Это не было похоже ни на что, из того, что я когда-либо испытывала.

Хрипло простонав что-то в одеяло, я вздрагивала, переживая спазм за спазмом острого, почти мучительного наслаждения, не в состоянии даже позволить телу выгнуться так, как оно хотело — руки Макмиллана все еще крепко прижимали мои бедра к матрасу.

Язык же совсем обнаглел, орудуя так, что, скорее всего и в душ не придется идти — вылизывая меня с таким упоением, словно я была блюдцем с каким-нибудь экзотическим лакомством…

И чем больше успокаивалась, спадала эйфория, чем реже я вздрагивала от каждого прикосновения… тем больше мне становилось стыдно.

За себя, за него, за то, как мы лежим с ним — наполовину под одеялом, наполовину нет… и что будет, если он забыл закрыть дверь, и сейчас кто-нибудь войдет… Все комплексы, все мое смущение выплеснулись и затмили впечатления от самого потрясающего, самого бурного оргазма в моей жизни.

Все испортила проклятая стыдоба, оставляя только красные щеки и слезы на этих щеках.

Если честно, меня даже не целовали ни разу по-настоящему, с языком. И сразу… вот это?! Что я буду рассказывать детям, если зайдет разговор о моих первых свиданиях? Что мой первый французский поцелуй был во влагалище?

Закрутившись так сильно, как только могла, я буквально выдралась из цепких мужских рук, и в одно мгновение оказалась по другую сторону кровати. Схватила одеяло и натянула чуть ли ни на уши, трясясь и всхлипывая.

— Что вы… наделали? З-зачем это все было?!

Макмиллан, взлохмаченный и совершенно ошалевший, с раздувающимися ноздрями, смотрел на меня, опираясь руками о кровать, видимо, пытаясь сообразить, каким образом предмет его чувственной любви вдруг оказался так далеко.

Потом разогнулся и встал — совершенно голый, с нацеленным на меня, гордо восставшим из густой поросли членом. Ох, лучше бы я туда не смотрела! Потому что «развидеть» этот здоровенный, перевитый темно-бордовыми жилками орган с крупной и гладкой головкой я теперь никогда не смогу.

Когда-то вот точно также посмотрела случайно вниз торса мужчины, скромно и стыдливо переодевающегося в кустах рядом с пляжем… и это зрелище на долгие месяцы впечаталось в мой пятнадцатилетний мозг. А ведь тот мужчина даже не был возбужден! В отличии от профессора.

— Я сделал то… что просило твое тело… — медленно, будто не хотел меня пугать, Макмиллан принялся обходить кровать. — И то, что просила ты сама, раздевшись и забравшись ко мне в постель.

Я не могла поверить своим ушам.

— Вы же… вы сами мне приказали!

Он поднял бровь и остановился. Заметил мой взгляд, опустил голову, чертыхнулся, поискал глазами — чем бы накрыться… не нашел и слегка пожал плечами, вероятно решив, что стесняться ему уже поздно.

— Да. Приказал. Будучи в облике зверя, которому плевать на мораль. А ты всегда такая послушная, Стейси Маллори?

Он продолжил обходить кровать, а я быстренько передислоцировалась в противоположный угол, что было довольно глупо, потому что он мог просто залезть на кровать и пересечь ее по матрасу, а не в обход.

— Не послушаешься тут, когда все чешется и жжется! — огрызаясь, я все же не удержалась и снова опустила взгляд на его все еще очень возбужденный орган.

И тут меня пронзила еще одна ужасная мысль — а вдруг он сейчас потребует… вернуть услугу? И я должна буду… взять это в рот?

Вероятно, моя мысль отразилась у меня на лице — а, возможно, Макмиллан даже прочитал ее! — потому что орган слегка дернулся, напрягся и даже, кажется, еще немного подрос. Я забилась в самый-самый угол, между стеной и прикроватной тумбочкой.

Но когда подняла на профессора глаза, оказалось, что несмотря на возбуждение, он в недоумении хмурится.

— О чем ты говоришь? Что тебе жжется? — он слегка отшатнулся. — Только не говори мне, что у тебя там какая-нибудь дрянь… венерическая.

— А чего ж вы раньше не озаботились, есть у меня какая-нибудь дрянь или нет? Я, между прочим, не просила вас… того… — и не зная, как выразить то, к чему он меня принудил, я покраснела и потупилась.

Воцарилось недолгое, но очень тяжелое молчание, во время которого мы оба не знали, куда девать руки и глаза.

Наконец, решительно сдернув с меня одеяло, Макмиллан вздохнул, уселся рядом, накрылся по пояс и притянул меня к себе.

— Ну прости, если обидел… — обнял меня и прижал к своей груди, закапываясь носом в волосы. — Я же не знал, что ты так серьезно воспримешь то, что волк тебе сказал… Увидел тебя голышом в своей постели — что я должен был подумать?

Вместо того, чтобы успокоиться, я взбесилась окончательно. Вырвалась из его объятий и не обращая уже внимание на наготу, соскочила с кровати.

— Да как еще я могла это воспринять? Разденься и залезь в постель — уж куда понятнее! У меня тут же все зачесалось, стало дико жарко под одеждой — просто невыносимо! Конечно, мне пришлось выполнить «приказ альфы»!

Я изобразила пальцами кавычки.

— О господи! — он закатил глаза. — Да нет никакого приказа альфы! Это легенда! Миф! Я подшутил над тобой, Стейси — да, некрасиво, да, зло. Прости меня за это пожалуйста. Но не надо тут придумывать всякий бред про слетающую с тебя по моему приказу одежду и трусы! Почему ты не хочешь признать то, что тебя тоже ко мне тянет и разделась ты потому, что тебе банально захотелось секса! Может, потому что ты маленькая ханжа и тебе обязательно надо свалить на кого-то вину за свою сексуальность? Но ты ведь укушенная оборотнем, Стейси, подумай об этом! Вполне естественно, что тебя от меня… прёт. Как твоя рана, кстати?

— Рана? — я совсем забыла про рану — к счастью под бинтом ничего не чесалось и не жгло, и срывать мне его не пришлось. — Да какая разница! В порядке моя рана!

Осознав себя голой, я закрылась руками и кинулась вытаскивать из-под кровати свернутую в комок одежду. Бросила на постель и, отвернувшись от профессора — хотя чего он там уже не видел! — принялась натягивать на себя лифчик.

— Ай! — кривясь от боли, отбросила от себя шмотку, ошпарившую меня так, будто я ветку крапивы схватила.

— Что случилось?

Вся трясясь, я в ужасе смотрела на лифчик, снова оказавшийся на полу.

— Я не могу его… надеть! — со слезами попыталась объяснить, но, похоже, мне не поверили.

Лицо Макмиллана приняло холодное выражение.

— Немедленно перестань притворяться, Стейси. В том, что ты разделась, нет ничего постыдного, и не надо примешивать к этому мистику и какие-то там «приказы». Тем более, что актриса из тебя так себе.

Я чуть не рассмеялась в истерике. И это говорит мне оборотень! Человек, который наполовину животное, убеждает меня «не примешивать мистику» и не верит в то, что я не могу одеться, потому что все еще под его гребанной властью альфы!

— Пожалуйста! Можете не верить мне, но… пожалуйста… — я уже на колени была стать, только бы он поверил. — Просто прикажите мне снова одеться, а? Потом разберемся, какая я актриса…

Но он не поверил. Ухмыльнулся, одним движением смел с себя одеяло и чуть расставил ноги, выставляя напоказ заново взбодрившуюся эрекцию.

— Настаиваешь на этой чуши, да? Что ж… Давай посмотрим, Маллори, как ты выполнишь следующий «приказ альфы»… Иди сюда и…

— Нет-нет-нет… — я замотала головой, чувствуя, как белею, краснею и вообще сейчас упаду в обморок. — Не вздумайте! Не смейте этого говорить!

Но он, похоже, вознамерился проучить меня, уверенный в том, что никуда я, конечно же, не пойду, а, наоборот, сознаюсь в том, что затеяла весь этот спектакль из чистого ханжества.

Провел несколько раз ладонью по члену, чуть прикрывая от удовольствия глаза, и продолжил глухим, низким, издевательски торжественным голосом.

— Силой твоего альфы я приказываю тебе ОТСОСАТЬ МНЕ, малышка Стейси! Прямо сейчас!