Глава 13.

Я смотрела в потолок и перебирала в голове план действий. Клиника. Мама. Садик. Квартира. По пунктам, по шагам, как в операционной — чётко, холодно, без эмоций.

А потом в замке повернулся ключ.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.

Он.

Я не встала. Не пошла встречать. Лежала и слушала, как он возится в прихожей — долго, неуклюже. Звякнули ключи, упали на пол. Он выругался шёпотом, матерно, глухо.

Потом шаги. Неровные, тяжёлые. Он прошёл на кухню, что-то там грохнул.

Я села на кровати. Надела халат. Поправила волосы — не для него, для себя. Вдохнула глубоко и вышла в коридор.

Он стоял на кухне, прислонившись к столешнице.

Я смотрела и не узнавала мужа.

Вечно холеный, одетый с иголочки, вкусно пахнущий, сейчас он представлял из себя жалкое зрелище

Помятый, небритый, взлохмаченный. Под глазами круги. Рубашка вчерашняя, измятая, расстегнута на две пуговицы, бледная шея с красными пятнами. От него разило — перегаром, сигаретами и чем-то кислым, мерзким.

— Ты где ночевал? — спросила я. Голос прозвучал ровно, чуждо.

Он поднял на меня глаза. Красные, с мутной поволокой. Таким я его никогда не видела. Даже после самых сложных операций, даже после ночных дежурств. Он всегда был собран, подтянут, красив. А сейчас — просто жалкий, раздавленный мужик.

— В машине, где еще? — сказал он хрипло. Голос севший, словно в горле у него все пересохло. —Мне некуда идти. Здесь мой дом, а ты меня выгнала.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то укоряющее, словно во всех его приключениях была виновата я.

— Полина… малыш… ну прости меня, — он сделал шаг ко мне, протянул руку. — Пожалуйста. Я могу всё объяснить. Это просто какой-то порочный круг… я не знаю, как так вышло. Я тебя люблю. Только тебя. Она ничего не значит…

— Не смей меня так называть, — перебила я.

Он замер.

— Что?

— Малыш. Не смей. Ты потерял это право. Ты потерял все права на меня и нашу семью.

— Полина, ну послушай…

Он шагнул ближе, и я почувствовала запах перегара. Мерзкий, липкий, он ударил в нос, и меня замутило. Этот человек, который стоял передо мной, не имел ничего общего с тем Димой, за которого я выходила замуж. Не было ни достоинства, ни гордости, ни уважения. Осталась только оболочка, которая еще и пыталась разжалобить меня своим видом.

Я смотрела на него и чувствовала одно — отвращение.

Чистое, холодное, как лёд.

— Полина, я клянусь, я всё исправлю…

Я не дала ему договорить.

Моя рука взлетела сама — резко, тяжело, со всего размаха. Ладонь впечаталась ему в щеку с глухим хлопком. Его голова мотнулась в сторону, он охнул, схватился за лицо.

На щеке мгновенно расцвело красное пятно.

— Не смей, — сказала я. Голос был жесткий и хлесткий. — Не смей просить прощения. Ты два года трахал мою сестру. Два года врал мне. Два года смотрел в глаза нашей дочери и притворялся хорошим отцом. Нет тебе прощения. Нет. Никогда.

Он молчал. Стоял, прижимая руку к щеке, и молчал. Глаза были пустые, растерянные.

— Ты убил всё, — я говорила тихо, почти шёпотом. — Всё, что у нас было. Каждое воспоминание. Каждое «я тебя люблю». Каждое обещание. Ты выжег это дерьмом, которым вы с ней занимались у меня за спиной.

— Полина…

— Убирайся, — сказала я. — Я не хочу тебя видеть.

Я развернулась и пошла в спальню. Шла медленно, ровно, хотя ноги дрожали. Знала, что он смотрит в спину. Не обернулась.

Дверь спальни закрыла с таким ударом, что хлопок разнёсся по всей квартире.

Я прислонилась спиной к двери, закрыла глаза.

Сердце колотилось бешенно. Руки тряслись. В ушах звенело.

Но я не заплакала. Нет. Слёз не было. Только пустота и где-то глубоко на дне — тлеющий уголёк злости.

Из коридора не доносилось ни звука. Он не ушёл. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое.

Потом шаги. В ванную.

Зашумела вода.

Нет! Ну какой молодец! Он решил помыться. У него хватило наглости принять душ в моём доме после того, как он провёл ночь неизвестно где и вонял перегаром.

Я усмехнулась. Горько, зло.

Ничего. Пусть моется. Мне же лучше — меньше гадости от него потом убирать.

Вода шумела минут десять. Потом стихла. Послышались шаги — он прошёл в зал, потом на кухню.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку.

Через полчаса из комнаты Вари донёсся сонный голосок:

— Ма-а-а-ма…

Я вскочила. Варя проснулась. А там, в коридоре, был ОН.

Мне хотелось выбежать, схватить дочку на руки, унести, спрятать, отгородить от этого человека, который предал, который врал нам обеим. Я не хотела, чтобы он прикасался к ней. Не хотела, чтобы он целовал её, обнимал, говорил ласково, но насквозь фальшиво.

Я не хотела, чтобы она видела его. Чтобы он дышал с ней одним воздухом.

Но я не могла выйти.

Ноги приросли к полу. Руки дрожали. Я стояла за дверью и слушала.

— Папа! — Варя обрадовалась. — Папа пришёл!

— Привет, зайка, — голос у него был сиплый, но он старался говорить ласково. — Как спалось?

— Хорошо! А мама где?

— Мама… мама отдыхает. Не будем её будить, да?

Я закрыла глаза. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— А мы с тобой покушаем? — продолжал он. — Я кашу сварю. Ты любишь кашу?

— С вареньем!

— С вареньем, конечно. Идём, зайка.

Я слышала, как они пошли на кухню. Как Варя что-то щебетала — про мишку, про вчерашний мультик, про то, что бабушка её ждёт. А он отвечал, гремел посудой.

Нормальный такой семейный завтрак.

У меня свело скулы от напряжения.

Я могла выйти. Могла забрать дочь. Могла вышвырнуть его вон и сказать: «Ты больше никогда не увидишь её, пока мы не решим всё через суд».

Но я не нашла в себе сил.

Не потому, что боялась. А потому, что в груди было пусто. Как будто все эмоции выкачали, оставив только усталость и тупую, ноющую боль.

Я села на кровать, опустила голову.

Посижу ещё пять минут. Потом выйду.

Пять минут превратились в двадцать.