Глава 14.

Я вышла, когда Варя уже доедала кашу. Он сидел напротив, смотрел на неё, и на его лице было что-то — тоска? сожаление? не знаю. И знать не хотела.

— Мама! — Варя увидела меня и заулыбалась. — Папа кашу сварил!

— Молодец… папа, — сказала я ровно. — Варюш, доедай, мы с тобой собираться будем.

— А куда?

— К бабушке. Я же говорила.

Он поднял на меня глаза. В них был вопрос и… страх.

Я не ответила. Подошла к дочке, поцеловала в макушку, забрала тарелку.

— Варя, иди одевайся, — сказала я, убирая тарелку в мойку. — Кофту твою любимую, розовую. Штаны на кровати.

Дочка спрыгнула со стула и убежала в комнату, на ходу что-то напевая про мишку и бабушку.

Мы остались вдвоём.

Тишина повисла на кухне тяжелая, липкая. Я вытирала столешницу, хотя она была чистой. Просто не могла стоять на месте. Не могла смотреть на него. Не могла находиться с ним в одном пространстве.

— Ты уезжаешь? — спросил он тихо. В голосе — ни тени той вчерашней агрессии. Только усталость и какая-то тупая обреченность.

— Я уезжаю, — ответила я, не оборачиваясь. — К маме. Поживем у нее, пока я не решу вопросы с работой и квартирой.

— А я? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Живи здесь? Один?

— А здесь, — я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, — ты соберешь вещи. Все свои вещи. И съедешь. Мне неинтересно куда. Но чтобы тебя здесь не было. И чем быстрее — тем лучше. Сам понимаешь, мне с ребенком не очень удобно напрягать родителей.

Он молчал. Смотрел на меня. Губы сжались в тонкую линию, желваки заходили под кожей.

— Полина, — начал он, и в голосе прорезались первые нотки раздражения, — ты не можешь просто так взять и вышвырнуть меня из вашей жизни.

— Не могу? Очень интересно. Я так не думаю. — отрезала я. — Могу. И вышвыриваю.

— Это незаконно!

— А изменять жене два года — это законно? — я скрестила руки на груди. — Дима, не позорься. Ты прекрасно знаешь, что я имею право не пускать тебя в эту квартиру, пока мы не решим вопросы с документами. Тем более — с ребенком. Ты для меня сейчас — источник стресса. А мое состояние передается ребенку. И я не позволю тебе находиться рядом со мной. С ней тем более.

— Источник стресса? — он усмехнулся, но в глазах уже загорался нехороший огонек. — Это ты устроила сцену, ты орешь, ты меня выгоняешь, ты ребенка настраиваешь...

— Я настраиваю? — я почувствовала, как закипаю. — Я? Это ты два года трахал мою сестру, а теперь говоришь, что я ребенка я как-то не так настраиваю? Ну ну...

— Не смей при ней! — он шагнул ко мне, понизив голос до шипения. — Не смей при ней такие вещи говорить!

— Я при ней ничего не говорю, — я выдержала его взгляд. — А вот ты... ты уже сделал всё, чтобы она когда-нибудь узнала правду. И ей будет больно. Не мне. Ей. Твоей дочери.

Он отвернулся. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Я видела, как он пытается сдержаться — плечи напряжены, дыхание тяжелое, прерывистое. Он ходил по кухне туда-сюда, как зверь в клетке.

— Знаешь что, — он резко остановился, повернулся ко мне. Глаза горели, но голос еще держался — Знаешь что, Полина? Да, я виноват. Да, я совершил ошибку. Но ты хоть раз, хоть раз задумалась, почему это случилось?

Я молчала. Смотрела на него.

— У нас кризис, — он почти выплюнул это слово. — Кризис, который длился годами. А ты упорно делала вид, что ничего не замечаешь. Ты зарылась в своем декрете, в своем материнстве, в своих кастрюлях и пеленках. Ты перестала быть женщиной. Ты стала... функцией. Мать. Хозяйка. Но не жена.

Он говорил, и голос его становился громче, злее. А каждое слово било наотмашь.

— Я ждал. Я надеялся, что ты очнешься, что ты вспомнишь, что рядом с тобой мужчина. Но ты упорно продолжала сидеть в своих розовых очках и делать вид, что всё прекрасно. Что у нас идеальная семья, идеальный муж, идеальная жизнь. А я задыхался, Полина! Я задыхался в этом болоте!

— Ты задыхался? — тихо и горько усмехнулась я.

— Да! — он взревел. Голос сорвался, прорвался наружу всей той злостью, которую он сдерживал последние полчаса. — Да, я задыхался! А ты не замечала! Или не хотела замечать! И если ты упорно делала вид, что ничего не происходит, что всё хорошо, что у нас семья мечты — я не виноват! Это твои розовые очки! Твои гребаные иллюзии!

Он стоял посреди кухни, тяжело дыша, сжав кулаки. Красный, взбешенный, неузнаваемый.

А я смотрела на него и не чувствовала... ничего.

Нет. Не ничего. Холод.

Тот самый холод, который приходит, когда внутри что-то обрывается окончательно и бесповоротно.

— Что ж, — сказала я тихо, ровно, почти спокойно. — Иллюзий больше нет. Розовые очки — вдребезги. Спасибо за правду. Не понимаю, как я без нее жила, — получилось больше саркастично. Хотя изнутри меня пронзала боль. Я любила этого человека. Всем сердцем. Но была для него лишь функцией.

Он замер.

— Я смотрю на тебя, Дима, — продолжала я, — и вижу не мужа, с которым прожила столько лет. Не отца моей дочери. Не человека, которого я любила. Я вижу чужого, злого, жалкого мужчину, который пытается переложить свою вину на меня.

— Я не перекладываю...

— Перекладываешь, — перебила я. — Ты изменял мне с моей сестрой. Два года... Или… Больше? Не суть! Ты врал мне в лицо. Ты спал с ней, а потом приходил домой, целовал меня, говорил, что любишь. Это твой выбор. Твое решение. Твоя грязная, подлая двойная жизнь. И не смей говорить мне, что я в этом виновата. Потому что я не виновата. Ни в чем.

Он молчал. Смотрел в пол. Напряженный, собранный, чужой.

— Может, я и не идеальная жена, — сказала я. — Да, я устаю. Да, я не всегда в настроении. Да, я ношу растянутые кофты и не крашусь каждый день. Но я не заслужила того, что ты сделал. Никто не заслуживает.

— Полина...

— Уходи, — сказала я. — Пожалуйста. Просто уйди. Мне нужно собраться. Спокойно уехать к бабушке. Не устраивай сцен при ребенке.

Он постоял еще минуту. Потом развернулся и вышел из кухни. Но в проходе обернулся.

Глаза красные, губы поджаты.

— Ты не имеешь права забирать её, — сказал он тихо. — Она и моя дочь тоже.

— Она наша дочь, — поправила я. — И я не забираю её. Я везу её к бабушке в гости. Если хочешь её видеть — звони, договаривайся. Но сегодня — нет. Право решать что-либо, касаемо ребенка, ты утерял навсегда и безвозвратно.

Я слышала, как он прошел в спальню, как открыл шкаф, как начал что-то собирать. Медленно, нехотя, с тяжелыми вздохами.

Я выдохнула. Прислонилась к столешнице.

Руки дрожали.

Но я не плакала. Не буду больше плакать из-за него. Никогда.