Глава 24.

Я стояла на пороге собственной квартиры, а муж, без пяти минут бывший, в этом я уже не сомневалась, преграждал мне дорогу к моему ребенку.

— Ах, это твоя квартира? — заорал он, размахивая руками. — С чего это вдруг? Ты сидела в декрете три года, ничего не зарабатывала, а ипотеку я выплачивал! Я закрывал! Я тащил эту семью на своем горбу, пока ты… ты…

— Что я? — я не отступила. — Эту семью? Чудесно! Мне тебе в ножки поклониться? Или спасибо сказать, что дозволил тебе ребёнка родить? Сидела с ним ночами, пока ты шлялся неизвестно где? Стирала, готовила, убирала, создавала тебе уют, чтобы ты возвращался в чистый дом? Блинки-варенки, пироги, борщи. А вот это ты видел, — я ткнула ему в лицо кукишем.

Он отмахнулся от моей руки.

— Я платил за всё! — он уже не кричал — он ревел. — Квартира моя! Машина моя! Всё моё!

— Да что ты говоришь, — я усмехнулась, скрестив руки на груди. — А ну, почитай тогда законы, Дима. Всё, что нажито в браке — об-ще-е. Ипотека, даже если ты платил из своего кармана — тоже общая. Половина этой квартиры — моя. По закону. Очень скоро ты в этом убедишься. И ребенка отдадут мне. Суд всегда принимает сторону матери. А вот если будет доказано, что отец неадекватен, то ваше общение будет ограничено. Дай повод, и уж я расстараюсь, но этого добьюсь!

Он замер. Глаза бешено бегали по моему спокойному лицу. Он не привык, что я отвечаю, да еще и ставлю его на место. Не привык, что я не боюсь. Не привык, что я знаю свои права.

— И знаешь что, — я сделала ещё шаг вперёд, почти вплотную. — Я не собираюсь ютиться у мамы, она пожилая, больная женщина, пока ты прохлаждаешься в трёшке и водишь сюда Алинку на хую катать. И думаю, в суде это тоже оценят. Мать с ребёнком в стеснённых условиях, отец — в просторной квартире один. Как думаешь, чью сторону примут?

Он молчал. Дышал тяжело, с хрипом. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты.

— Прекрати этот цирк! Прекрати… — он почти рычал.

Его лицо было перекошено злобой, он понял, что был неправ, а правда ему ох как не нравилась.

— Что? Жену с ребенком на улицу вышвырнул, и гером себя вообразил?

 — Я вас не вышвыривал! Ты сама свалила!

— Да? А я что-то такого не помню. Но ты, получается, не оставляешь мне выбора. Предлагаешь собственными усилиями, мне ходить на нашу общую работу, — продолжала я, не давая ему опомниться, — и всем там рассказывать, какой у меня муж деспот и тиран! Вышвырнул нас с маленьким ребёнком на улицу без копейки денег и без жилья? А, погоди! — я сделала театральную паузу. — Ведь так оно и есть!

— Ты не посмеешь! — взревел он.

— Какая прекрасная идея. Спасибо, что подсказал.

—Да ты совсем… — Он схватил меня за запястья, самого аж трясло.

Мне было очень страшно и стоило неимоверных усилий, чтобы сохранять бетонную маску мнимого спокойствия. Я даже щеку изнутри закусила.

Он трясся от ярости, но я видела — это уже не уверенность. Это страх. Он понял, что я не шучу. Что я действительно могу это сделать. И что его репутация — та самая, которую он так бережёт — полетит к чертям.

— Руки свои убрал, — я сказала это тихо, уже без крика, глядя ему в глаза. И это, как ни странно подействовало, подействовало лучше любой истерики. Он замолчал, открыл рот, закрыл. — Поубавь свой пыл. Варю разбудишь.

И он словно сдулся, его руки разжались и опустились, он отвел взгляд.

 Я сдержанно, рвано выдохнула. Первый раунд я выстояла…

Я повернулась и пошла в спальню на негнущихся ногах — ту, где когда-то просыпалась в его объятиях, где мы строили планы, где я верила, что любовь бывает раз и навсегда.

— Я помогу тебе собрать твои вещи. Раз уж ты не в состоянии сделать это сам. — бросила я через плечо.

Я открыла шкаф. Достала его рубашки, которые висели ровными рядами, одна к одной. Конечно, это же я с любовью гладила каждую, развешивала, следила, чтобы ни одной складки. Дура. Какая же я была дура.

— Что ты делаешь? — он стоял в дверях, растерянный, злой, беспомощный.

— Помогаю тебе, — я сняла первую рубашку с вешалки, сложила, бросила на кровать. — Собирайся. Завтра тебя здесь быть не должно.

— Ты не выгонишь меня из собственной квартиры!

— А я и не выгоняю, — я сняла следующую рубашку. — Я помогаю тебе собрать вещи, чтобы ты временно переехал в другое место. Пока мы не решим вопрос с недвижимостью через суд. Или ты хочешь, чтобы я подала на раздел имущества и алименты одновременно? Будет весело, Дим. Поверь мне, я найму хорошего адвоката. Найду деньги. Займу, влезу в долги, но найду, поверь. У всех сотрудников на работе буду в долг ходить просить. Кто-нибудь да сжалится.

Он молчал, злость рокотала в нем, его желваки ходили, ноздри раздувались. Смотрел, как я собираю его вещи, как аккуратно складываю в стопку на кровати. Я чувствовала как он взглядом прожигает во мне дыру.

— Ты не посмеешь, — повторил он, но голос уже сел, надломился.

— Ты меня плохо знаешь, — я посмотрела на него через плечо. — Я посмею. Я посмею всё. Ради дочери — всё. Я уже не та Полина, которая сидела дома и боялась тебя потерять. Я потеряла тебя. И ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Я стою на своих ногах. Покачиваюсь, но стою.

Я сняла с вешалки последнюю рубашку. Сложила. Положила на стопку.

— Завтра, — сказала я. — Чтобы ты нашёл себе новое жильё. Я не знаю где — у Аленки, у друзей, в гостинице. Мне плевать. Хоть на помойке. Но здесь тебя быть не должно. Хватит.

— А если я не уйду?

Я подошла к нему вплотную. Посмотрела снизу вверх — в его злые, растерянные глаза.

— Тогда я подам заявление в полицию, что ты меня избиваешь, — спокойно сказала я. — И угрожаешь ребёнку. Наставлю себе синяков, это несложно, кожа у меня нежная. И на работу к тебе отнесу. И у меня найдутся свидетели. Мама, соседи, Лена. Хочешь, чтобы вся клиника узнала, какой ты на самом деле?

Он шагнул назад. Будто я ударила его. Будто я была не хрупкая женщина, а стена, которая двигалась на него.

— Ты чудовище, — прошептал он.

— Это ты чудовище, — ответила я. — Я просто защищаю своего ребёнка.