Глава 15. Танго втроем. Шар в лузу

Акула жалко поморщился от стыда.

Так прямо ему давно не указывали на то, что детство давно закончилось, и что доверчивого младшего брата не развести на слабо, чтобы отобрать новую игрушку. Лось давно уже вырос, и на дешевые разводки не покупался. А вот он, Акула, словно бы остался там, в поре наивности и простой хитрости, когда ободранные коленки — это самое страшное зло, а весь мир — это огороженная деревянным коробом куча песка, на которой пляшут пробивающиеся сквозь ветви деревьев солнечные пятна.

И Акула — маленький хитрец с лисьей мордочкой, — ничего не может противопоставить Лосю — взрослому дядьке, — который все его ухищрения видит насквозь, но не спешит расставаться со своими игрушками. И свою тетю не дает чмокнуть в щеку, потому что… не дает.

— Что же у тебя все так серьезно, — все еще стараясь перевести в шутку свои слова, говорит Акула, но Лось уже его не слушает и отворачивается.

А вот Анька — Анька смотрит на них, с любопытством и злорадством, как показалось Акуле. Анька другая; Анька сама вечный ребенок, и Акула интуитивно чувствует свой шанс, понимает, что другого способа хоть как-то вклиниться между ними — Лосем и Анькой, — не будет. И Акула идет ва-банк, понимая, что действует топорно и грубо, но это от отчаяния.

— Отлично играешь! — кричит он Аньке, и та насмешливо фыркает. — Почти как я!

— Лучше тебя! — Анька заводится с полоборота, и Акула идет к ней, стремится, оставляя позади себя Лося, орущую публику и здравый смысл.

— Давай поспорим, — азартно предлагает Акула, глядя в темные глаза девушки. — Если я тебя обыграю — ты со мной станцуешь. Если ты меня…

— Ты станцуешь с барменом! — тут же вворачивает сгоряча Анька. Бармен — неповоротливый толстяк с вислыми усами, его нереально обхватить, и танцует он наверняка не грациознее колоды. Но это все мелочи; его ж еще уговорить надо, и вряд ли он будет рад исполнить страстное танго в розой в зубах. Акула согласно кивает, подхватывая кий, и бросает торжествующий взгляд на Лося.

«И тут я тебя обошел! — говорят его наглые, злые глаза. — Потому что у тебя все как надо, все честно. А динозавры вымерли не потому, что появился кто-то сильнее их. Им, спящим, маленькие крысы просто выгрызали мозг. Нечестно, зато крысы победили!»

Лось молчит; он мог бы сказать Аньке — «не играй с ним!» — и Анька наверняка пришла бы в себя и послушалась бы его, но это действительно выглядело бы как пошлая, мелочная, банальная ревность. И Акула снова торжествует свою крохотную победу, вгрызаясь зубами в живое, с хрустом впиваясь в их жизнь и прогрызая себе в ней место. «Видишь, как трудно быть честным?» — говорят его наглые, смеющиеся глаза.

— Разбивай, — велит он Аньке, и та, поудобнее расставив ноги, умело и гибко склоняется над столом, целит кий и щелчком посылает биток в блестящую пирамиду шаров.

— Неудачно разбила, — едко замечает Акула. Он говорит это нарочно, хотя шары раскатываются хорошо, удобно для Аньки. — Так сильно хочешь со мной танцевать? Могла бы просто сказать, зачем поддаваться?

Анька вскидывает удивленные глаза на него — а потом на Лося, испуганно и умоляюще, понимая, что попала на такую простую удочку. «Лось, Богом клянусь — ничего такого и в мыслях не было!» — кричит ее напуганный взгляд. Лось чуть приподнимает брови, на лице его задумчивое выражение. «Это будет тебе уроком, — словно говорит он. — Прежде думай, чем соглашайся на спор».

— Вот черт, — рычит Анька, снова склоняясь над столом. Акула усмехается и мелит кий, рассматривая шары, и его усмешка, его уверенность выбивают у Аньки почву из-под ног. Она вдруг ощущает себя полной дурой, которая сама себя вставила на всеобщее посмешище. Кураж ушел, рассеялся, как дым, и даже волшебная фига из волос не помогает. Аньке кажется, что она сильно стянула волосы, и как бы она не поправляла резинку, все равно было больно и неудобно.

Анька закатывает шар, и еще, но самые простые. С третьим она долго настраивается, целится, но вместо лузы видит ухмыляющееся лицо Акулы. Анька упрямо сцепляет зубы, мечтая только об одном — зарядить шаром ему промеж глаз за подставу, которую он ей устроил.

«Не-ет, — рычит Анька про себя, взъерошившись, как мокрый еж, — врешь, не возьмешь! Я тебя все равно сделаю!»

Шар с острым громким щелчком летит в лузу, Аньку всю колотит от напряжения. Сейчас это не игра и не удовольствие — это битва. И Анька не хочет ее проиграть.

— Чуть не промазала, — издевательски бормочет Акула, так, чтобы слышала только она, и Анька испытывает непреодолимое желание перетянуть ему кием через плечо, так, чтоб гладкое дерево треснуло и ощетинилось белыми острыми щепками, а самого Акулу перекособочило, как кривоногого кавалериста, раненного в голову на германских полях.

— Не дождешься, — выдыхает Анька одними губами, снова склоняясь к столу. Она хочет вымерить каждый миллиметр, хочет найти точку, в которую ударить, чтоб все вышло идеально, чтобы не было причин для волнения. Но внезапно подводит то, от чего совсем не ожидаешь предательства: волшебная фига рассыпается, потому что тонкая резинка лопается, и волосы развязываются, конец разворачивающегося волосяного жгута лупит Аньку по носу, и удар ее кия приходится даже не по шару, а рядом с ним, едва не вспарывая сукно.

— Ой, — пищит Анька, убирая свои рассыпавшиеся волосы под громкий хохот зрителей.

— Ты специально поддаешься? — говорит Акула, мерзко ухмыляясь, теперь так громко, чтоб услышал и Лось. Особенно он. — Может, надо было спорить сразу на пару танцев?

— Ты еще не выиграл! — ершисто замечает Анька, стараясь собрать волосы и снова закрутить их на макушке, но резинка рвется под ее пальцами, и ничего не выходит. Акула победно усмехается, взвешивая кий в руке, и Анька отступает от стола, почему-то совершенно точно зная, что проиграла.

Лось молчит, сложив руки на груди, и Аньке сейчас страшно к нему подходить. Просто страшно. Она чувствует его напряжение, даже несмотря на его расслабленную позу. Особенно после того, как Акула — хищно и слишком умело, — стает к столу.

У него очень ладные, очень гладкие, словно выточенные из той же слоновой кости, ладони. Когда они ложатся на сукно, ими невозможно не залюбоваться, да и весь Акула преображается, становится внимательным, собранным, обычная его расхлябанность и расслабленность исчезают из его черт и движений. Пальцы у Акулы длинные, сильные, тонкие, и кий он держит точно не в первый раз. И даже не во второй.

«Ду-у-ура, — ноет про себя Анька, отступая чуть ближе к Лосю, пятясь подальше от этого коварного хищника, который точными ударами, — раз, два, три! — отсылает шары в лузы, каждое попадание отмечая хитрой улыбкой и взглядом в ее, Анькину, сторону. — Я же сама подумала, вот только что, что он игрок и мот, и согласилась с ним играть! Вот где мой мозг! Лось, поди, весь вытрахал…»

— Я не специально, — выдыхает она, оказываясь возле Лося. Его руки обнимают ее плечи, поглаживают, словно жалея, и Лось тихо говорит ей:

— Может, просто уйдем?..

Анька кивает; Анька счастлива, что Лось поддерживает ее в малодушном решении сбежать, но Акула вколачивает последний — восьмой, — шар в лузу под громкие крики и аплодисменты зрителей, и просто так уйти не получится. Они требуют расплаты, и Акула, положив кий на сукно, галантно протягивает Аньке руку.

— Потанцуем? Маэстро — музыку!

Как на грех, за их спором наблюдали, кажется, все, и на команду Акулы отозвались очень быстро и с большим желанием. Заиграло танго — старое, немного вычурное. Похоже, это бармен искренне радовался, что ему танцевать с Акулой не придется.

Анька не помнила, как оказалась в руках Акулы, но от того, как он медленно провел по ее спине своими лапищами, лишь немногим уступающими огромным рукам Лося, Анька вся сжалась и ахнула, даже дышать перестав, будто ее кинули в прорубь, где ледяной холод исколол ее тело тысячью игл.

— Ну что же ты так боишься, — ласково шептал Акула, разводя ее руки, которыми Анька прикрывала грудь, защищаясь и отгораживаясь от мужчины. — Раньше моих прикосновений ты не боялась… они тебе даже нравились.

Акула кладет одну ее кисть — словно неживую, напряженно стиснутую, — себе на плечо, вторую зажимает в своей руке, и его ладонь медленно, нехорошо, покровительственно, словно вспоминая изгибы Анькиного тела, скользит по ее спине, пояснице. Аньку обдает жаром, трясет, потому что еще немного — и он ухватит ее за задницу, прямо на глазах Лося, и тогда Анька просто провалится со стыда в преисподнюю и нырнет на дно самого глубокого котла, потому что жарче, чем сейчас — от стыда, — ей быть уже не может. Она с ненавистью смотрит в ухмыляющееся лицо Акулы, и видит, как в его глазах разливается злая радость.

— Ну же? — шепчет Акула одним губами, мерзко усмехаясь, и Анька соображает, что… стоит под музыку, как вкопанная. — Под музыку надо шевелиться, милая.

Еще один камень с огорода прошлого.

«Ты не надорвался, пока тащил его?» — неприязненно думала Анька.

Тогда, в их первый и последний раз, он включал музыку. Кто-то сказал бы, что это очень романтично, да Анька тогда и сама так думала. И тогда он тоже шептал, горячо и невнятно: «Слышишь музыку? Двигайся под нее. Вот так…»

И Анька двинулась.

Первым же решительным шагом она наступила Акуле на ногу, на его шикарный, начищенный до зеркального блеска ботинок, мстительно прижимая ему пальцы.

Однако, это Акулу не смутило.

— Раньше маленьких детей учили танцевать так, — произнес он. — Ставили их ногами на свои ноги, и танцевали вместе. Ты тоже еще совсем маленькая девочка, да?

Аньку затрясло от его слащавых, приторных подкатов, от его липких ухаживаний. Она впервые в жизни чувствовала себя так, словно попалась в паутину и не может выбраться, и Акула это знал, чувствовал, и продолжал ее мучить.

Чуть поморщившись — все же, ему стало больно, как с удовольствием отметила Анька, — он просто обхватил ее за талию, приподнял так, что ее ноги повисли в воздухе, не касаясь пола, и закружил по небольшому пространству, выделенному им зрителями.

— Аня, Аня, — пробормотал он. — Ты все еще помнишь меня? Мои руки? Ты такая напряженная, и вся дрожишь… словно тебе не все равно.

— Мне не все равно, — зло процедила Анька. — Если б тебя заставили обниматься с гориллой, ты бы тоже дрожал.

Несмотря на то, что играло томное танго, Акула покачивал Аньку неспешно, мягко, словно они были влюбленными, и танцевали самый романтичный танец, прижавшись друг к другу тесно-тесно, и Анька нет-нет, да ерзала нетерпеливо в его руках, стараясь высвободиться.

— Все так ужасно? — насмешливо произнес Акула. — А зачем же тогда ты дала мне свой номер?

В груди Аньки поднялась, закипела удушливая волна гнева вперемешку со страхом, она рванулась изо всех сил из рук Акулы, но тот лишь крепче прижал ее к себе, и, глядя в его наглые глаза, она поняла — здесь и сейчас он выдаст ее. Будет шантажировать при Лосе. Вывалит все.

— Неужто не затем, — ворковал он, поглаживая ее спину, — чтоб повторить? Позвать меня куда-нибудь… свить теплое гнездышко… ты теперь взрослая девочка. Теперь тебе понравилось бы намного больше.

Его рука таки сползла на задницу Аньке, и ей показалось, что ей раскаленный утюг приложили, который прожег джинсы и сейчас поджаривает со шкворчанием ее жирок.

— Не нравится разве? — пользуясь ее замешательством, горячо и липко шепчет он. — Я же помню, как тебе было хорошо… Я до сих пор голову теряю, когда вспоминаю, как ты… ну, тогда… от одних только рук… так волшебно…

Аньке вдруг очень захотелось царапаться. Как кошке, с визгом, пластая ногтями мерзкую акулью рожу, чтоб мясо летело пластами и мозги в фарш. Вцепиться ему зубами в нос и откусить его к чертям, выплюнув в беснующуюся публику. Головой пробить ему лоб со всего размаха и завалить его конвульсивно дрыгающуюся тушу на пол. Локтем с разворота своротить челюсть, покрошив зубы. Но она сдержалась.

— Слушай, ты, — зло зашипела Анька, глядя в акулье лицо так, что было странно, отчего у него глаза не выгорают от ее лазерного испепеляющего взгляда. — Слушай сейчас сюда, и не говори, что не понял своим микромозгом, креветка. Телефон я тебе дала, чтоб поговорить. Ты ж типа брат Анри. Мы ж теперь типа одна семья. И я просто хотела, чтобы не было вот всей этой мерзости, которую ты сейчас говоришь.

— Ты вре-ешь, — шепчет Акула страстно и жарко, и Анька в ужасе понимает, что он прижимается к ней уже весьма недвусмысленно, а его глаза горят мерзенько, масляно. — Когда ты мне его давала, вы с ним в ссоре были. Откуда тебе было знать, что у вас все наладится?

Его руки лапают ее задницу уже совершенно беззастенчиво, и Анька срывается, с остервенением хлещет его по лицу, так, что ладоням больно, разбивая его нос в кровь.

Нужно отдать Акуле должное — он не отпустил ее тотчас же. Несмотря на град ударов, несмотря на кровь, брызнувшую из носа, он крепко сжимал брыкающуюся Аньку, тиская ее так, словно она не колотила его, а страстно целовала. И только рука Лося прекратила это безобразие.

Аньке показалось, что ее от Акулы отбросило взрывом, а само Акулу расшвыряло осколками по небольшому пространству. Несколько человек висели на плечах Лося, но тот, нанеся один лишь удар, от которого у Акулы поехала крыша и глаза свободно загуляли в глазницах, никак не координируя свой взгляд, тут же остыл, и отступил, стряхнув с плеч удерживающих его людей.

— Вот зачем ты приехал, — с ненавистью выплюнул Лось в сторону еле ворочающегося брата, нервно отряхивая одежду, будто испачкался. — Все изгадить!

Акула, приподнявшись на локтях, охая, с разбитым в кровь лицом, ощупал языком зубы, проверяя все ли целы, и засмеялся, мотая головой.

— Какие сильные чувства, — проговорил он, еле ворочая языком. — А в ее чувствах ты уверен?

Но Лось больше не стал слушать его липких речей, которые опутывали, как паутина. Он обнял перепуганную Аньку за плечи и решительно повел ее к выходу.