ГЛАВА 30/2

Паша сдержал обещание! Мой мини отпуск прошел под лозунгом: "за любить Варю до потери сознания". Такие жаркие ночи, наполненные страстным сексом, нежными ласками и фееричными постельными и не только, экспериментами, я вряд ли забуду и уж точно захочу повторить еще, и не раз.

— Может, останемся? — расслабленно, прикрыв глаза и почесывая развалившегося у меня на коленях Феню, спрашиваю у Паши.

Так неохота покидать наш маленький рай. Послеобеденное солнце струится сквозь листву раскидистой яблони, под которой мы решили, устроит пикник. Расстелив клетчатый плед, расставив миски с салатами я, с комфортом, размещаю свое тело в шезлонге и релаксирую.

— Насовсем? — удивленно интересуется он, шаманя над мангалом. Его сегодняшняя миссия — шашлык!

— В идеале, да!!! — мечтательно вздыхаю я, — но работа требует к себе внимания, — сокрушаюсь, — тем более у нашего тандема появился новый клиент.

— Что за клиент?

— Лиза сказала, что какая-то известная марка нижнего белья, — вспоминаю недавний разговор с подругой. Да после, почти месячной работы в авральном режиме плечом к плечу, мы из статуса коллеги, перешли в — подруги.

— Оу, нижнего белья… — и я, даже не смотря на него, вижу, как заблестели озорные искорки во взгляде, и заволокло туманом предвкушения зелень его глаз.

Растягиваю, чуть ехидную, улыбку и в моей голове рождается план фотосессии для данного проекта.

— Паша-а-а, — его имя нараспев из моих уст, лучше любого стимулятора, для нужных мне решений с его стороны. О да, я это уже проверяла, действует безотказно. Но все ж лимитирую данный способ. — А не хочешь поучаствовать?

— Ну, если только с тобой в паре, так сказать для поддержки, — игриво предлагает он.

— Я за кадром постою.

Смотрю на его подтянутую, грамотно прокаченную, без грамма жира, фигуру и понимаю, что это отличный вариант. Хотя… Ревность червячком точит мозг. Собственницы во мне больше, чем коммерческого прагматизма. Но ему пока рано об этом знать. Так, что с серьезным выражением на лице и нотками рекламщика, сто процентов уверенного в том, что вам его товар нужен, ну просто позарез, я продолжаю вещать:

— Я продумала концепцию наружной рекламы, и ты отлично будешь на ней смотреться, — прикусив щеку изнутри, чтобы ненароком не выдать себя.

— То есть позволишь мне обниматься с модельками? — удивленно уточняет он.

— Ну, если захочешь, — снисходительно даю разрешение. Ох, знал бы ты, что бренд то мужской.

— Раз ты у меня такая щедрая, — соглашается Паша, — то, любой твой каприз…

— Хоть бы для виду по ревновала, — слышу его тихое себе под нос высказанное недовольство.

Ревную, милый, ох как ревную…

— Ой, там еще такие классные пижамы, — мечтательно продолжаю я, — хотя нет, тебе не пойдет, если только в одних брюках…

— Так, стоп, дорогая! — Приоткрыв один глаз, вижу как Паша, хмуря бровь, пытается построить логическую цепочку из услышанного от меня и придуманного им самим, — твои фантазии пустились в галоп.

Еще в какой! Ели сдерживаюсь, чтобы не согнуться от смеха пополам.

— И Кирилла пригласим, вдвоем вы отлично будете смотреться, — подвожу итог и называю марку белья.

Сорваться с места не успеваю, меня ловят на взлете его крепкие руки. Болтаю ногами в воздухе, прижатая спиной к его мощной груди.

— Пошутить решила? — чуть грозно рычит мне в ухо, щекоча дыханием и прикусывая мочку, вызывая волну мурашек вдоль позвоночника.

— А знаешь, я согласен, — усаживаясь в освободившийся шезлонг и устраивая меня поудобней на своих коленях, заявляет Паша.

Теперь уже я недоуменно взираю на него. Представляю, как его обнаженный торс будет красоваться на баннерах и даже общественном транспорте и понимаю, что не согласная я.

— Нет! — категорично заявляю ему.

— Нет? — наигранно-расстроено уточняет он, — ну нет, так нет! Займемся более интересными делами.

Властная ладонь скользит от талии вверх, зарываясь пальцами в моих волосах, вызывая шквал будоражащих эмоций, затуманивающих мысли и дарящих нежное забытье. Непринужденное надавливание на затылок, и жадные губы накрывают мои, в требовательном поцелуе. Язык вторгается во влажность рта, покоряет и покоряется, требует и подчиняет. Наше дыхание срываются в едином ритме. Все отходит на задний план, теряется в пучине наших чувств, есть только мы и наши желания.

Руки блуждают по такому родному и знакомому до мельчайшей детали, телу любимого.

Павел, приподняв, усаживает меня лицом к себе. Подол трикотажное платье задирается до самой талии и в считанные секунды оно вообще покидает мое разгоряченное тело. Язык рисует дорожку от скулы по шее, ныряет в ложбинку между грудей и накрывает горошину соска. Выгибаюсь в стремлении раствориться в его ласках, заглушить сладко-тянущее чувство возбуждения сконцентрировавшегося в низу живота. Мне мало только рта.

Горячие ладони ложатся на мои ягодицы, сминая и поглаживая, тянут в сторону кружево трусиков, оголяя истекающее соками лоно. Умелый палец одной руки ловко выводит замысловатые узоры, не спеша погружается во влажные глубины моего изнывающего естества. Стон-мольба срывается с моих губ.

Ерзаю на готовом к бою, но все еще упакованном в штаны, члене, цепляясь за крепкие плечи.

Жар между ног требует немедленного заполнения.

— Ты скажешь “да”? — сквозь шум в ушах от избытка возбуждения, слышу приглушенный шепот.

— Да, — выдыхаю я, и резким вторжением он возносит меня выше облаков. В наш маленький, но только наш рай.

Прихожу в себя чувствуя холодок от ободка того самого колечка. Когда успел и где он его прятал? Мысли разбегаются, и я даже не пытаюсь их собрать воедино, мне хорошо и так надежно в его объятиях. Согласна провести в них всю оставшуюся жизнь, надеюсь длинную и очень счастливую.

Моя голова покоиться на Пашином плече, пульсирующая венка на шее так и манит провести по ней кончиком языка, не сдерживаюсь, вызывая гортанный вздох. Из разомлевшего и эйфорического состояния нас выдергивает громкий звонок Пашиного телефона, валяющегося где-то в районе расстрелянного на траве пледа. Вижу, как резко он подобрался, пересаживая меня в шезлонг и, подобрав сброшенное им же в порыве страсти платье, прикрыл мою наготу.

По кратким и четким фразам, бросаемым им абоненту, понимаю, что нашему отпуску пришел конец. Тихо встаю, натягиваю платье и собираю корзину, поесть мы так и не успели.

— Лисичка, — слышу за спиной его голос с извиняющимися нотками, — надо возвращаться.

На миг замолкает и лишь сквозь зубы выдавливает недовольно-злое: “блядь”. Из его уст нецензурная брань слышна редко, крайне редко, и если уж это прозвучало, значит и впрямь все именно так. Без лишних вопросов пакую наши вещи, пока Паша созванивается с приходящей экономкой, что бы та покормила вечером Феню.

— Бассейн в “Атланте” закрыли, по наводке какого-то анонима, пожаловавшегося, что, якобы, у нас вода ненадлежащего качества очистки и хлорирования, — объясняет мне сложившуюся ситуацию Паша, выруливая на главную автомагистраль, уносящую нас в городские будни.

— На чем? На чем, сука, он основывался, делая такие заключения? С лакмусовой бумажкой приперся? — сжимая рулевое колесо с такой силой, что побелели костяшки пальцев, гневно размышляет вслух.

Мне так хочется ему помочь, взять на себя хотя бы часть его переживаний, как там говориться: “и в горе и в радости, и в болезни и во здравии”, я согласна. Аккуратно кладу свою ладонь на его кулак, мертвой хваткой удерживающей руль, давая понять, что он не один, я рядом. Он перехватывает мою кисть, чуть сжимает ее и подносит к губам, легким поцелуем безмолвно выражает благодарность.

Так мы и едем весь путь до города: он сосредоточенный на дороге и мысленно решающий сложившуюся проблему, так и не выпуская мою ладонь, как будто якорь в пучине жесткой жизни, удерживающий его от погружения во тьму. А я, как радиоприемник, настроенный на одну с ним частоту, дышу, переживаю в такт.

— Ты надолго в клуб? — разрываю окутывающую нас тишину, вопросом.

— Не знаю, Варюш, — не отрывая взгляда от дороги, с долей сожаления говорит, въезжая в пригород, — я тебя домой отвезу и в “Атлант”, надо с техником переговорить и документы поднять со всеми справками. Михаил Иванович опять же ждет…

Не хочу сидеть дома, у меня отпуск как-никак, позвоню, Сони и прогуляемся с ней.

— А подкинь меня к Торговому центру, — предлагаю ему, это и по пути, не надо делать крюк, — я же так и не подобрала наряд для Сониного девичника и свадьбы, вот и займусь этим.

— До дома потом сама доберешься или заехать?

— Давай сама, не переживай, я у тебя большая девочка, — лукаво улыбаюсь, получаю в ответ смешинки в глазах и чуть вздернутые в улыбке краешки его губ.

Зайдя в небольшое кафе на первом этаже одного из популярных Торговых центров нашего города, заказываю чашечку ароматного фруктового чая и вкуснейший клубничный десерт. Соня обещала прибыть в течение часа, так, что я умиротворенно помешивая ложечкой сахар в, источающем аппетитный запах, напитке, пробегаю взглядом по пестрой публике за окном. Будний, летний день отличное время для неспешного шопинга и просто ни к чему не обязывающих променадов вдоль витрин.

— Ну, здравствуй, — отвлекает меня от бессмысленного занятия мужской, знакомый баритон.

— Здравствуй, — отвечаю, вздернув голову и вложив во взгляд все не желание видеть и общаться с ним.

— Я присяду, — отодвигает стул напротив, усаживается. Ему мое разрешение и не надо вовсе, он никогда не спрашивает, он всегда делает то, что считает нужным, не интересуясь чужим мнением, не учитывая желания других.

— Я не вижу смысла в нашей встречи, но тебе же все равно, да, папа?

Нам и правда не о чем разговаривать, нечего делить и обсуждать. Он давно сам по себе, вычеркнув нас из своей жизни еще тогда, когда мы не оправдали его надежд и чаяний. Сменил на другую семью. Удачно ли там все сложилось, не знаю, и знать не желаю.

— Решил узнать как твои дела, — а в словах сквозит равнодушие, — смотрю, замуж собралась или уже? — кидает взгляд на мою руку, охватившую чайную чашку в попытке слегка успокоить нервную дрожь, запущенную по телу волной не прошеных воспоминаний.

— Собралась, — односложно отвечаю, поглядывая на телефон.

— За Соколовского?

— Ты следишь за моей личной жизнью? Решил дать свое отцовское благословение? Спасибо, не нуждаюсь, — выдаю ему тираду, откидываясь на спинку стула, расправляю плечи и в упор смотрю на него.

— Ну, ну, — прищурившись, кивает он, — ты же терпеть не могла бои без правил, меня винила в смерти брата и презрением обдавала. А он этим же на жизнь заработал, он дрался, он тренировал и даже больше тебе скажу, если бы он тогда не отказался от боя, Федя был бы жив, — злость с каждым словом все нарастает, он облокачивается на стол и последние слова, на повышенных нотах летят практически мне в лицо.

Я знала, что Федор вышел на бой вместо того спортсмена который отказался, но не знала кто это был. Вот теперь знаю. Поменялось ли что-то в моем отношении к Паше или отцу? Нет! Не Паша виновен в смерти брата, а мой отец — Алексей Иванович Воронов! Он поставил большие деньги на тот бой, и поставил не на своего бойца, а на соперника. Павел должен был поддаться, проиграть бой, но он просто отказался участвовать в этом шоу. Ушел, а отец выставил сына, зная его характер, зная, что он не прогнется, а будет биться до последнего. Но у отца же железная вера в силу своего приказа, нет не просьб, он никогда не просит, он приказывает. И вышло так, как вышло. Смерть признали несчастным случаем, а наши жизни разделились на до и после.

— Не убедил, пап, и давай больше не будем возвращаться к этой теме. Наши с тобой мнения разнятся и никогда не выйдут на одну прямую. У меня уже давно своя жизнь, у тебя своя. Будь счастлив в своих убеждениях.

Тихо встаю, оставляя на столе сумму за нетронутый заказ, аппетит пропал.

— Я его люблю, — чуть наклонившись к нему, признаюсь и покидаю место нашей бесплодной дискуссии. А на душе легко и чисто.

В дверях кафе сталкиваюсь с запыхавшейся Соней, ее взгляд мониторит мое лицо, срывается за мою спину и меняет выражение с беспокойного на вопросительно-гневный. Она как боевой хомяк уже готова вступить в неравный бой за справедливость. Обнимаю ее, даря благодарную улыбку.

— Забудь, — отмахиваясь от случайной встречи, как от назойливой мухи, — пойдем, — тяну ее на выход, — у нас есть более важные дела и темы для обсуждения, — и мой безымянный пальчик правой руки маячит у нее перед глазами.

Всплеск удивленной радости накрывает меня, выбивая весь негатив из головы, напитывая такой энергией добра и света, что я как кот Леопольд готова примирять всех и лучезарю не хуже лампочки Ильича.

Несколько часов шопинга дарит море позитива и слегка опустошает мой счет. По дороге домой забегаю в кулинарию на углу, нашу любимую. Ужин приготовить не успеваю, так, что покупаю гастрономические изыски, надо же отметить мой новый статус! Поправочка: НАШ новый статус!

Открываю дверь, все никак не могу привыкнуть к космическим инновациям стального засова. Каждый раз боюсь ошибиться в наборе цифровой последовательности.

Квартира встречает гулкой тишиной и небрежно брошенной на полу прихожей, большой, дорожной сумкой. С удивлением смотрю в ее, не застегнутое нутро из которого как попало, торчат мои вещи. Все мои вещи, что потихоньку перекочевывали из моего небольшого платяного шкафа в Пашин вместительный гардероб. Мы переезжаем? Почему тогда только мои наряды сложены, пусть и небрежно? Кто их складывал и, что вообще происходит?

— Паша, — негромко окликаю в пустоту пространства, в надежде, что он все же дома.

Ответом мне служит лишь звон бутылочного стекла о край бокала и переливчатое журчание льющейся жидкости вперемешку с цоканьем кубиков льда. Пакеты из моих вмиг ослабевших рук с шумом приземляются на пол.

Нехорошее предчувствие царапает грудь и я, сглотнув подступивший к горлу ком, делаю пару шагов в сторону гостиной и замираю на пороге, пораженная представшей моему взору, картиной.

По комнате прошелся ураган, расшвырявший все предметы декора по полу. На диване, со стаканом виски в одной руке и наполовину пустой бутылкой того же напитка, сидит Паша, не обращая на меня никакого внимания.

— Что происходит? — уже вслух задаю мучающий меня вопрос.

— Пошла вон, — сквозь зубы зло выдавливает он, вгоняя меня в ступор.

Стою не в силах пошевелиться, и даже слово произнести от эмоционального посыла, вложенного им в два слова. В два самых жестких в своем словосочетании, слова.

— Пошла вон из моей квартиры и из моей жизни, — повышает голос и поднимает, наконец-то на меня свой, затянутый ненавистью нетрезвый взгляд.

— Ты пьян, — слова даются с трудом.

— Хотелось бы, но нет. Вторая бутылка, а амнезия не приходит, — его кривая улыбка пугает, — а так охота забыть тебя, за один присест.

— Я не понимаю… — я не могу уловить сути в его словах, если она там вообще есть.

— Она не понимает, — презрительно ухмыляется он, — это я не понимаю, как не разглядел в тебе цинично стерву. В обед трахалась со мной, а через несколько часов побежала к любовнику докладывать, как удачно задурила мне голову, так что я даже замуж тебя позвал.

От выдвинутых им обвинений меня накрывает волной негодования, что за бред гнездится в его голове. Мои попытки внести ясность в его алкогольное безумие, давятся в зачатке под его надменным взглядом.

— Что еще вы придумали, какую гадость мне теперь ждать?

— Объясни толком, о чем ты? Какой любовник? — Все же удается мне сформулировать гнетущие вопросы.

— Воронов, сука Воронов твой любовник или как? Я вас видел в кафе. Блядь, а я все думаю, как ему удается подловить и сделать пакость, когда меня в городе нет. А ларчик просто открывался, да Варь? Ты отвлекаешь, он гадит, опять же не своими руками. Хорошо, сука, устроился. Мразь!

— Если ты имеешь в виду Воронова Алексея Ивановича, он мне не любовник, он мой отец, и я с ним не встречалась, он сам подсел пока я Соню ждала. И никаких общих дел у меня с ним не было, нет и быть не может, — скороговоркой выдаю я пока, наполняющиеся слезами глаза не выдали моей обиды и унижения от беспочвенных обвинений.

— Что? — переходит на крик, — он твой отец? Да ты и впрямь Лисичка, лживая, хитрая лиса. Все так удачно построили, да, и дальше бы вредили, не раскрой я твоей тайны.

Он сыплет обвинения, не разбираясь в фактах, не желая принимать их, он все решил. Собрал улики и вынес обвинение, а я даже не имею право на презумпцию невиновности. Мой личный судья вынес приговор нашим отношениям и этот приговор обжалованию не подлежит. Делаю еще одну попытку достучаться, но тщетно. Его слова как острые иглы, впиваются в меня, ранят и разрушают. Разрушают все хорошее, что было между нами.

— Не желаю тебя видеть, забирай вещи и убирайся, — все с тем же несгибаемым гневом ставит точку в наших отношениях.

Не пытаясь более вразумлять и доказывать свою невиновность, тому кто, толком не разобравшись, находит самое, на его взгляд, простое решение, того, кто так легко перечеркивает все, что между нами было. Не сейчас, может позже, он сам поймет.

Поправляю вещи, в порыве гнева скиданные с сумку, закрываю молнию, подхватываю ее и пакет с покупками. Сквозь пелену непролитых слез иду на выход. Дверь с электронным писком закрывается за моей спиной, отсекая как гильотина, кусок моей души, разрывая сердце на кусочки.

Во мне пустота, я на автопилоте бреду до остановки общественного транспорта, сдерживая рвущуюся из меня боль и горечь. Домой, скорее домой! Проклятое дежавю!

Набираю номер Сони, прошу забрать меня. Объяснений не требует, без лишних слов, лишь по интонации понимает меня.

Еще надо Лизе позвонить, краешком отключающегося сознания понимаю я. Возьму отпуск на месяц, а там решу, что дальше делать.

И только в машине, приехавшей достаточно быстро, подруги меня прорывает, слезы градом омывают мое лицо. Но они все же не в силах смыть чувства. А значит, потихоньку я вытравлю их из себя. Закрою сердце на амбарный замок, надену толстую броню, чтобы не единой стрелы купидона несмело больше меня поразить.