Глава 12

Я не могла даже кричать. С ужасом смотрела на никак не желающего подыхать аспида и только сейчас понимала, чего могла стоить моя беспечность.

Взявшиеся из ниоткуда чувства к своему похитителю превратили меня из осторожной и подозрительной в умиротворенную и восторженную дуру. Я не только забыла о том, что мать и брат сходят с ума, не ведая, где я и что со мной. Я уже не замечала и того, что окружают меня здесь сущие варвары, которым ничего не стоит устроить показательную порку, убить кого-то или обратить в рабство.

Думала, что теперь у меня есть мужчина, который меня защитит? Да, в какой-то мере так это и было. Но дома у меня не было необходимости ни в чьей защите. Специально нанятая охрана — не в счет. К тому же, ее, не моргнув глазом, перебили…

Горло сдавило. К глазам подкатили слезы. Я содрогнулась всем телом, вспомнив, как тварь скользила по моей ноге.

— Тише! — так и не спрятав в ножны окровавленный кинжал, Кемаль прижал меня к себе, вбирая своим телом крупную дрожь. — Все уже позади. Газаль, посмотри на меня!

— В безопасности? Под твоей защитой? Ты назвал моего мужа слабаком, который не может меня защитить? Как ты тогда сам это допустил? Как?

— Я сравняю это поселение с землей, но найду виновного! — в других обстоятельствах от такой решимости своего похитителя у меня бы застыла кровь, но сейчас его слова казались всего лишь попыткой оправдаться.

— В твой шатер проникают убийцы! Твоего цепного пса заботит только то, что я не закрываю лицо и не ношу кандалы, как положено рабыне! Она могла укусить тебя, и…

— Ты переживала обо мне? — зарываясь рукой в мои волосы, мягче спросил Аль Мактум.

Стресс был настолько силен, что даже этот невинный жест разбудил во мне зверя.

— Да, шайтан тебя раздери! Потому что в случае твоей смерти эти дикари распяли бы меня и оставили на корм шакалам!..

— Клянусь, моя луна, — Кемаль отпустил меня и посмотрел на кинжал с такой решимостью, что внутри меня зародились первые проблески сожаления о своей импульсивности, — сегодня пустыня будет гореть в огне и окрасится кровью того, кто посмел это сделать.

Я ничего не ответила. Шейх помог мне надеть платье, укрыл дрожащие плечи покрывалом. В обращенных на меня глазах была нежность. Но когда он отвел их и пошел к выходу — без спешки, решительно, я похолодела. Уж лучше бы Аль Мактум кричал, как раненый зверь, и рубил на клочья убранство шатра.

— Ассасин! — раздался его громкий голос снаружи, и мне показалось, что шум моментально смолк. Я и сама утратила дар речи.

Видеть Кемаля в гневе, который был похож на холодную лавину перед сходом с горных вершин, мне не пришлось даже тогда, когда я пыталась сбежать, угрожая его жизни. До этого дня я не знала, насколько этот человек опасен и на что способен. И это притом, что пока что он ничего не предпринял, только собирался — у меня уже прошла дополнительная волна озноба по позвоночнику…

Когда он вернулся в сопровождении Саида и еще четверых воинов, я испытала уже не страх, а жажду мести тем, кто допустил подобное.

— Смотри! — от голоса Кемаля по-прежнему стыла кровь.

Голова змеи уже погрузилась под воду. Аль Мактум толкнул тяжелую купель ногой, и вода разлилась, заливая ковры. Только остекленевшие глаза на отрубленной голове песчаной эфы отрешенно смотрели прямо на него.

— Ты смеешь поучать меня, вместо того, чтобы оберегать мою жизнь ценой своего покоя, тогда как я даже в собственном шатре рискую получить смертельный укус? Да, Саид? — Кемаль не повысил голос, но от моего внимания не укрылось, что бесстрашные воины-туареги нервно повели плечами. — Ты подверг жизнь своего шейха опасности! Ты знаешь, что за это полагается?

— Мой шейх, — Саид не изменился в лице. Подошел, ступая по воде, и сжал отрубленную змеиную голову в ладони.

Даже меня передернуло. Тварь могла рефлекторно сжать зубы, на которых остался яд. И вряд ли рожденный в пустыне об этом не знал.

— Они сейчас спят перед сезоном дождя. Ее принесли сюда спящей. Наверняка теплая вода пробудила змею…

— Ты будешь читать мне лекцию по зоологии вместо того, чтобы пояснить, откуда она здесь взялась и где были твои глаза? Кто заходил в шатер, пока я отсутствовал? Кто посмел покушаться на мою жизнь?

Саид медленно повернул голову. Его черные глаза буквально схлестнулись с моими.

— Кемаль… мой шейх, — сощурившись, заговорил Ассасин, — это вопиющий случай. Но согласись, никогда и ни с кем такого не происходило, пока в твоем шатре не поселилась дочь презренного Давуда Аль Махаби. В попытке лишить меня головы раскрой свой разум и посмотри вокруг. Возможно, ответ лежит на поверхности.

— Ах ты пес! — процедил Кемаль, и вдруг резко ударил Ассасина кулаком в лицо. Тот не дрогнул, и шейх нанес ему сокрушающий удар в солнечное сплетение. — Ты решил переложить свою вину на умершего и женщину, которая едва не приняла на себя удар, что предназначался мне? Ты смеешь отрицать свое бездействие и обвинять без доказательств?

Я зажала рот ладонью. Смотреть, как Кемаль избивает того, кого считал своей правой рукой, почему-то стало невыносимо. А ведь еще несколько минут назад я жаждала мести!

— Ты посмел заявить мне в лицо, что я слаб и не умен. Что я еще не вправе управлять этим поселением! Что ж, ты убедишься в обратном дорогой ценой. И в этот раз отец не станет вмешиваться. Можешь не пытаться поставить его в известность — он не спасет тебя! А поскольку ты не смог справиться с теми, кто позволяет себе за глаза говорить обо мне и о моей гостье…

Кемаль вытер испарину со лба. Переступив через упавшего на колени Саида, который не проронил ни звука и старался не показывать, насколько ему тяжело дышать от удара в живот, направил свой кинжал на четверых туарегов.

— Отныне вы подчиняетесь мне. Ассасин больше не ваш вождь. Немедленно приведите всех, кто вхож в мой шатер, кто готовил еду и ванну, и кто посмел распускать за моей спиной свои грязные языки!

— Я… я выдам их всех… мой шейх, — сиплым от боли голосом произнес Саид.

Кемаль шумно выдохнул. Затем отрывисто кивнул.

— Сейчас. Каждого. Соберешь на площади. Похоже, пришла пора вам продемонстрировать, что я не потерплю никакого саботажа в своём поселении!..

Они вышли. Я притянула колени к груди и уткнулась в них головой. Хотелось плакать, но я приказала себе держаться, чего бы это ни стоило.

Кемаль вернулся спустя десять минут. Вытащил из лари огромную плеть, от вида которой у меня пересохло во рту и возобновилась дрожь.

— Тебе прислуживала рабыня Абу Мерхана, Амина? — уточнил, поцеловав меня в лоб и погладил по голове.

— Нет! — я удивленно уставилась на него. — Всем руководила эта женщина, Зарифа.

— Шайтан! — выругался Кемаль. — Газаль, оставайся в шатре и не выходи, что бы ты ни услышала. Я никому и никогда больше не позволю тебя обидеть…

Кемаль

Ее рыдания бесконтрольные. Даже вода не помогает прийти в себя. Смотрю на Мерхана, замахнувшегося было на свою рыдающую рабыню, и на миг оставляю настоящих виновников произошедшего на коленях в песке, под палящим солнцем.

— Стало быть, ты тоже принимал в этом участие? Пытался обелить свое имя, пожертвовав рабыней? Амина, в шатер. Вытри слезы и не смей расстраивать Газаль.

Я знаю, что так скоро эта девушка не успокоится. Но ей лучше не видеть того, как я стану расправляться с теми, кто покушался на мою жизнь. Даже если целью была смерть Газаль — это все равно, что вонзить нож мне в спину. Впредь я сотру с лица земли каждого, кто попытается.

Мерхан меняется в лице. Слишком мимолетно — но я успеваю увидеть страх. Этого достаточно.

Когда я вышел из шатра с намерением уничтожить на месте всех, кто причастен, первое, что увидел — глаза Амины. Второй раз она попадает в поле зрения, и это становится подозрительным. Сама никогда бы не пошла против своего шейха и его приближенных: у нее попросту нет такой возможности. Рабы всегда действуют по указке свободных. И редко когда хозяева не имеют к этому отношения.

От моего внимания не укрылись ссадины на ее лице, как и следы кнута. Видимо, Мерхан избивал ее поспешно, пытаясь заставить сознаться в том, к чему она вряд ли имела отношение. Разорвал грубую ткань абайи. Похоже, ему нравился сам процесс.

Стоило мне задать вопрос, рабыня затряслась в рыданиях. Пыталась что-то сказать, но от шока не получалось. А мне хватило минуты, чтобы понять, на кого она смотрит, неосознанно, без попыток вымолить прощение. Похоже, в тот момент Амина смирилась с мыслью, что ей придется погибнуть за тех, кто желал моей смерти.

Я не стал убивать интригу. Описал ей в деталях, что сделаю. Выхватил из толпы несколько лиц, на которых напряжение сменило торжество и расслабление. А на некоторых даже — жажда крови бесправного раба.

Я знал, что сегодня в шатре прислуживает Зарифа. Амина не попала бы туда без моего на то распоряжения. При отце эти порядки были смыты и размазаны, а я во всем любил конкретику. Газаль только подтвердила мои мысли.

И когда я снова покинул наш шатер, в поселении под палящим солнцем разыгралось совсем иное представление. Амина уже отсчитывала последние минуты своей жизни и тихо шептала слова молитвы. Кажется, католической. Но когда я занес над ее головой нож, по заранее спланированному договору воины схватили тех, на чьих лицах я без труда прочитал все, что было нужно.

Глупо было надеяться на то, что свидетелей нет. Их отыскали довольно быстро. Те, кто подбросил змею, считали меня, своего шейха, глупцом. Откуда им было знать, что я безошибочно читаю на чужих лицах?

Европа сделала меня мягким и толерантным. Пытаясь перенять этот курс правления здесь, я потерпел фиаско. Нельзя вводить такие порядки для тех, кто знал лишь язык власти, беззакония и ненависти.

Глупо было везти виновников в эмират, чтобы предать суду. Некоторые из них никогда не выезжали дальше пустыни и не имели документов. Что ж, я был настолько взбешен, что готов был не только применить традиционную казнь, но сделать ее белее мучительной.

И вот четверо тех, кто прожил жизнь с рождения в этом поселении, присягал на верность моему отцу и мне, стоят на коленях в песке под саблями бедуинов. Я не спешу. Смотрю на все еще плачущую Амину, жду — захочет ли она видеть смерть тех, кто так хладнокровно подставил ее? Но понимаю, что нет. Любое мое действие она мысленно будет примерять на себя. Такое не проходит бесследно.

— Иди, — говорю ей мягче. — Газаль напоит тебя успокоительным отваром. Но не спеши ей рассказывать обо всем, что тут происходит, пока я не закончу.

Поворачиваю голову, сверлю тяжелым взглядом напряженные лица.

Я так старался не потерять грань между цивилизованностью и дикими традициями, что не стал своим и там, ни тут. И возвращать свой авторитет мне придется радикальными методами.

Мерхан не оказался в этой связке только потому, что у меня на него другие планы. Отследить, кого я упустил, не заметил, чтобы потом расправиться с ним со всей жестокостью. Но там трое тех, в чьей преданности семье Аль Мактум я никогда не сомневался. И Зарифа. Отец доверял ее покойной матери как самому себе.

Я понимал, что для того, чтобы заслужить уважение, мне придется проделать колоссальную работу. Но прощать тех, кто хотел лишить меня жизни — путь в никуда. Я преподам всем урок.

Парадоксально, но в отличие от мужчин, Зарифа держится гордо. Подбородок поднят, плечи расправлены, а в глазах презрение. С трудом заставляю себя отказаться от мысли заставить Саида провести допрос. Я больше ни на кого не стану рассчитывать.

— Итак, вопрос один, — поднимаю кончиком сабли ее подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Почему?

Я и не жду, что получу ответ.

И словно в подтверждение моих мыслей, Зарифа улыбается жесткой, безумной улыбкой и плюет в песок у моих ног.

Нет, меня не кроет яростью, возмущением, желанием тотчас же ударить женщину по лицу. Хотя после всего содеянного она утратила присущие женскому полу привилегии. Я смотрю на то, как смертница пытается храбриться, с равнодушным внешне прищуром. Пусть все кипит внутри. Пусть я готов снести с лица земли все поселение, не разбираясь, кто прав, кто виноват.

Это была моя ошибка — полагать, что сына шейха Асира Аль Мактума примут как вождя, как своего шейха только по праву рождения. И вторая, роковая — что варварам пустыни будут понятны и желанны методы демократии и панибратства.

Это так не работает. Войны в белых перчатках ведутся в столице, и там никогда не узнаешь, кто готов ударить в спину. И мне давно следовало стать одним из них. Одним из этих разбойников, по сути, отщепенцев и преступников, понимающих язык силы и оружия.

Вижу, что Зарифа ждала именно этого: срыва или долгих разговоров. Что ж, я принял решение забыть о женевской конвенции. Позволяю кнуту упасть наконечником в пыль у ее ног.

— Я повторю, — гробовая тишина вокруг наполнена ожиданием и любопытством. Все эти люди проверяют меня на прочность. — Кто заставил тебя это сделать и почему?

— Ничего не скажу, шайтан, — панический ужас от понимания скорой гибели женщина прячет за напускной бравадой.

— Ты пыталась убить своего шейха. Ты знаешь, что за это полагается?

Но тут решает подать голос один из уже приговоренных мужчин.

— Твой шатер, дары и твоя постель, Кемаль Аль Мактум? Задушевная беседа с шейхом Асиром? Или жалкая рабыня слишком искусна в постыдных ласках, чтобы ты сделал для нее исключение?

По толпе проходит ропот. Но я к этому готов.

— Ты посмел равнять себя, жалкий шакал, с принцессой эмирата?

Я вижу, как на лицах поселенцев мелькает самая разная гамма эмоций. Но допустить перекос сил я не намерен.

— Моя гостья не побоялась бросить вызов мне, глядя в глаза. Не ударила в спину, не подсыпала яд в питье. У нее отваги в сотни раз больше, чем у каждого из вас. Никто не вызвал меня на поединок. Вы плели свои сети под покровом ночи, как презренные псы. Что же. Теперь ночь станет вашей спутницей до скончания вечности.

Толпа замирает. Я чувствую кожей их смятение. Но понимаю, что мои слова достигли цели.

Какими бы варварами не были бедуины, какие бы бесчинства не творили, у них существовал свой кодекс чести. И в этом своде правил нападение исподтишка приравнивалось к самому большому преступлению. Сейчас произошёл явный перекос в мою пользу. В случае с Газаль появление отца, которого чтили безмерно, спасло ее жизнь.

— Кроме того, ты посмел роптать на своего шейха, что дал тебе кров, еду и жизнь, которой вы не знали в своем вымирающем племени. — Отхожу от Зарифы, заметив, как ее начинает колотить дрожь. — Твоя смерть будет быстрой, если ты скажешь, кто надоумил тебя участвовать в позорном сговоре.

— Ты никогда не узнаешь его имени! — приговоренный туарег вспотел вовсе не от зноя, а от страха. Но справедливо рассудил, что терять ему нечего, смерть уже дышит в затылок. — Живи с этим, Кемаль Аль Мактум, и бойся каждого шороха!

— Ты сделал свой выбор, — я замахиваюсь кнутом и бью его по лицу, оставив кровавый след на коже. — Смерть!

Крик разрывает тишину. Наконечник кнута выбил ему глаз. Зарифа закрывает лицо руками и захлебывается в рыданиях. Но это только начало. Я делаю знак своим преданным воинам, и тотчас же они хватают туарега, опутывая его конечности длинными ремнями.

Два чистокровных жеребца уже нетерпеливо взбивают песок копытом. Когда-то я просил отца упразднить столь варварскую казнь, но он мне отказал. И теперь я ему благодарен за это.

Крики и мольбы о пощаде тонут в гуле толпы. Никто не становится на сторону смертника. Может, просто не верят, что я сейчас это сделаю, ждут, что дам ему шанс сознаться. Но у меня еще трое тех, кто заговорит. Только, скорее всего, они действовали по указке посредника. Посмевший замахнуться на мою жизнь явно неглуп, и заметал следы особо тщательно.

— Пощади, Кемаль! У меня не было выбора! Он угрожал найти и перебить мою семью в племени! Я не знаю, кто этот человек, я не видел его лица! Он всегда вызывал меня в пустыню под покровом ночи…

— Приступайте, — в это легко поверить. Но прощать тех, кто не пришел ко мне и не заявил о готовящемся покушении, а хладнокровно начал играть в эти игры, я не стану.

Толпа расступается. Отчаянный душераздирающий крик мог бы что-то задеть внутри, но там пустота и жажда мести. Его наверняка слышит Газаль, и уже за одно это я готов сделать агонию смертника еще более ужасной.

Кони срываются с места, пришпоренные седоками. Тело приговоренного окутывает облаками пыли, когда его тащат за собой два сильных скакуна. Они будут скакать рядом не более трех минут, после чего разъедутся в стороны, разорвав тело на части.

Вот теперь я вижу на лицах поселенцев то, что должен был видеть изначально. Многие кусают губы оттого, что не могут увидеть финальных аккордов казни. Но побежать следом не решаются. Я никого не отпускал.

Зарифа бьется на песке и воет, как раненый зверь. Поднимаю ее за волосы, заставляя посмотреть себе в глаза.

— Вижу, ты уже не столь смелая? Ваши сведения оказались бесполезны. Ты не купишь себе легкую смерть.

— Пощады, шейх! Я… я жду ребенка!

— Вот как? — от моего прищура она содрогается еще сильнее. — Ребенка? Ты зачала в блуде? Что за это полагается по закону твоего племени?

— Пощади! — она тянет ко мне руки. — Мой ребенок, он невиновен!

— Лекаря сюда. Пусть осмотрит ее. Но знай, если ты говоришь правду, это ничего не изменит. Ты проведешь время до его рождения в цепях, в заточении, после чего твою голову снимут с плеч. Ну? Ты соврала?

— Прости! Да, я солгала! Я не хочу умирать! Но мне не оставили выбора!..

— Саид, — вздыхаю я, — принеси шелковую удавку и раскаленные щипцы. Похоже, мне стоит преподать урок, как надо уважать своего шейха…

Палящее солнце безмолвно взирает с высоты за тем, как я жестоко разбираюсь с теми, кто желал смерти. Моей или же моей возлюбленной Газаль — не имеет значения. В небе кружат коршуны. Они почувствовали запах смерти. Крики вдалеке уже прекратились. А толпа скандирует мое имя и требует смерти преступникам.

Саид рад реабилитироваться в моих глазах. Смотрит в заплаканное лицо Зарифы, оскалившись, бьет ее ногой в живот. Я ему не препятствую. Я и без того сделаю скидку для женщины, что верно служила моему отцу: ее смерть будет легкой. И даже стальные прутья, что раскаляются в жаровне, капля в море по сравнению с теми пытками, что ждут мужчин.

За Ассасином я раньше не замечал явных садистских наклонностей. Несмотря на все его слова, он будет предан мне до самой смерти. Мне, но не тем, кто мне близок, помимо отца. И жестокость по отношению к Зарифе ничто иное, как ярость — ярость за то, что недоглядел, не предотвратил неизбежное. И спрятанный глубоко в душе страх за мою жизнь. Как иначе, ведь я вырос практически на его глазах.

Зарифа бьется в истерике. А затем кричит, захлебнувшись в рыданиях, когда Саид стаскивает с нее сандалии и прижимает раскаленный прут к пятке. Это еще одна традиция диких племен — отмечать тех, кто умер позорной смертью в результате разбоя, убийства или предательства.

Моя Газаль, как же мне хочется сейчас обнять ее и успокоить. Пусть умирают те, кто едва ли не стал причиной ее смерти, нежная роза к такому не привыкла. Мне придется сделать все возможное и невозможное, чтобы стереть с ее памяти этот кошмар. Надеюсь, она послушалась Амину и не подглядывает за происходящим.

Саид не дает клейменной преступнице прийти в себя. Накидывает на ее шею удавку и медленно затягивает петлю. Смерть действительно легкая. От боли вследствие ожога Зарифа почти не чувствует захвата на горле. Под любопытство толпы, получившей хлеба и зрелищ, Ассасин уверенно затягивает удавку. Смертница хрипит и бьется, но захват не ослабевает. Медленно капают секунды. Меньше минуты — и ее обмякшее тело падает в песок. Саид касается вены на шее и утвердительно кивает. Словно темные тени, верные стражи волокут тело прочь от места казни.

— Мой народ! — щелкаю хлыстом по песку. Поворачиваясь к застывшим лицам. — Вы слышали все. Слышали признания. Признания тех, кто думал лишь о себе и не счел своим долгом прийти ко мне. Я бы защитил каждого из вас. Тело того, кто заказал меня, уже сегодня бы клевали грифы под палящим солнцем. Вас одолевали сомнения в том, что я никого не позволю обидеть? Сейчас они у вас остались?

— Кемаль! Шейх! — неровный гул голосов, а на лицах восхищение, смешанное с опасением.

Я вернул — или ладно, заслужил — уважение тех, кто считал, что сын недостоин отца. Но этого мало. Я должен воспользоваться ситуацией и доказать, что един со своим народом.

— Сейчас перед вами стоят на коленях в песке и ждут смерти те двое, кто еще вчера называли себя нашими братьями. Как мы должны поступить с ними? Вынесите им приговор сами. Я приведу его в исполнение, каким бы он ни был — легким либо мучительным.

— Закопать в песке в долине смерти, чтобы птицы выклевали им глаза! — доносится через ликующий гул.

— Повесить на суке чахлых деревьев в стальной клетке, пока солнце не сожжет!

— Четвертовать!

Да, я не знал и сотой доли всех тех нравов, что царили в племенах, чьи лидеры и воины сейчас объединились в поселении. Не то, что меня от этого рьяно оберегали — прецедентов с массовой казнью практически не было за то время, что я проводил здесь, а не в стенах дворца в дне пути. Но если я хочу оставаться шейхом, которого уважают, я должен знать, чем живёт мой народ и не ломать на корню вековые традиции.

— Я доверяю вам выбрать для них ту смерть, которой они заслужили. Есть желающие привести приговор в исполнение собственноручно?

Желающих было много. Проще было сосчитать тех, кто не изъявил желания. Я кивнул Саиду, передавая ему кнут.

— Одно правило — вы сделаете это за границей поселения. Моя гостья — принцесса королевской династии. Ей незачем видеть подобное.

— Долгих лет и счастья шейху и розе пустыни! — закричал кто-то, под общее ликование толпы. Я ощутил, что все внутри наполняется ликованием.

— Благодарю. Они ваши.

Смотреть, как одержимые жаждой крови бедуины окружили в кольцо смертников и куда-то поволокли, я не стал. Вернулся в шатер.

Газаль забилась в угол постели, обнимая дрожащую Амину. Но ее глаза были сухими. И в них не было упрека, ненависти и осуждения в мою сторону. При всем этом я был уверен — её напугали крики, она прекрасно знала, что там происходит. Но все равно уважала мое решение, даже если для нее подобное было неприемлемо.

— Кемаль! — выдохнула она, глядя в мои глаза.

— Собирайся, моя луна, — я присел рядом, сжав ее ладонь. — Я больше не оставлю тебя здесь. Мы отправляемся в путь. В мой дворец.

Газаль

У меня все дрожало внутри. Пусть Кемаль и запретил выходить — я не могла не понимать, что происходит что-то кровавое, жестокое, то, к чему я никогда не смогу привыкнуть.

Амина закрылась в себе. На мои вопросы не отвечала. И я даже была отчасти рада этому: мне не хотелось знать в деталях все, что происходило.

Крики восторженной толпы и стоны боли приговоренных. А блеск в глазах Кемаля сказал о многом. Я никогда не знала и вряд ли узнаю этого человека до конца.

«Чем он отличается от моего отца? Практически ничем… у обоих внутри — кромешный ад, и мне против воли вновь пришлось окунуться в его обжигающую черноту…»

— Они хотели… чтобы я ответила за то, чего не совершала, — робко, тихим голосом проговорила Амина, и я помимо воли прижала ее еще крепче. Как родную дочь, если бы Аллах наградил меня таким счастьем.

— Кемаль… шейх во всем разберется. Все уже позади.

— У него сердце льва, — я с изумлением посмотрела на вздрагивающую на моем плече девушку. Словно она сказала что-то несусветнее. Да и как можно было говорить такое о том, кто закрывал глаза на то, как с ней обращались, собирался наказать за то, чего она не совершала? Сердце сжалось от нежности и желания защитить Марию.

— Это хорошо, что он во всем разобрался… но разве не он сделал тебя рабыней Мерхана?

Амина всхлипнула. А затем прижалась сильнее.

— Ты счастливейшая из женщин, сайида. Любовь и защита такого мужчины — бесценный дар.

— Газаль, — вздрогнув от крика Зарифы, напомнила я. — Просто Газаль.

Я ничего ей не ответила. Рабыня введена в заблуждение. Или в ее мире настолько много боли, принуждения и жестокости, что отношение Аль Мактума ко мне стало чем-то идеальным и недостижимым. Только так Кемаль мог заслужить свои эпитеты.

— Все будет хорошо, Мария. Когда меня освободят, я заберу тебя в большой город, и ты будешь вольна поступать, как сама захочешь, выбирать того, кого пожелаешь и ни от кого не зависеть. Ты даже сможешь выбрать себе имя, которое больше нравится. Клянусь, тебя никто и никогда больше не обидит.

— А мой брат? Дубай пропадет без меня… сайида, молю, если ты по каким-то причинам не сможешь его забрать, оставь и меня здесь. Я все вынесу, мы уже как брат и сестра…

— Его я тоже не брошу. Аллах свидетель.

Крики приговоренных утихли. Я прислушалась. Люди из поселения выкрикивали имя Кемаля, но уже без возмущения, осуждения, а с восторгом и благоговением. Общался он преимущественно на языке туарегов, и я знать не знала, что же было обещано толпе, до того ожидающей его крови. Сама не поняла, откуда взялась улыбка, тронувшая губы. Я гордилась? Или все это было продиктовано заботой о себе и своем положении?

Мне во многом предстояло разобраться.

Когда Кемаль появился в шатре, я уже успокоилась. Сдержала Амину, которая подорвалась было по привычке стать перед ним на колени.

Смотрела в потемневшие глаза, в сосредоточенное лицо, на котором залегли темные тени. Таким Кемаль Аль Мактум мог напугать меня, если бы я увидела его впервые. Но сейчас в душе вибрировали совсем другие струны, отзываясь во всех уголках тела сладкой пульсацией. Энергия была похожа на солнечный свет — но не сжигающий, как в пустыне, а мягкий, пробуждающий природу от зимнего сна. Я испытывала отголоски подобной эйфории только во время своих математических открытий.

А может, этим светом меня наполнил взгляд Кемаля. Я уже без всяких домыслов знала, что именно в нем читаю. Женщина может понять по глазам мужчины многое, если будет смотреть чистым, незамутненным сознанием и не придумывать то, что хотелось бы…

— Собирайся, моя луна, — шейх присел рядом, сжав мою ладонь. — Я больше не оставлю тебя здесь. Мы отправляемся в путь. В мой дворец.

Прикосновение его руки пробудило прежнее желание. Только сейчас было не время ему предаваться.

— Хорошо, Кемаль. Но у меня есть условие.

— Проси все, чего хочешь, — касаясь губами моего лба, проговорил Кемаль.

— Со мной поедет Амина. И Дубай. Я не оставлю их здесь.

— Как пожелаешь, роза пустыни. — Дрожь в его голосе сводила с ума. — Я сейчас же заберу ее у Мерхана и подарю тебе.

— Заберешь? — моргнула я. — Так можно?

— Мерхан пытался ввести меня в заблуждение. Я поручил Саиду распутать этот клубок. Если мои подозрения верны, он лишится не только рабыни, но и головы. Если же они не подтвердятся, я заплачу ему золотом. С хозяином Дубая тоже переговорю. Тебе тоже не помешает личная рабыня.

— Кемаль, ты не совсем меня понял, — поглаживая его руку, с улыбкой произнесла я, — Но мне не нужны рабы. Выкупи их и дай свободу. Они останутся со мной на какое-то время, пока не решат, хотят ли покинуть это место и начать свою жизнь снова.

— Но… на мне метка, — робко произнесла Амина, застыв от надежды и инстинктивно поднеся пальцы к виску. — Мне никогда не быть свободной, так сказал хозяин.

— Это не так, Мария, — поспешила заверить ее я, — в городе, на большой земле, тебя избавят от этой метки. Это даже не больно. Я тебе обещаю. Ты же останешься со мной на первое время?

— Я никуда от вас не уйду, сайида.

— Газаль, Мария. И подумай, какое имя ты хочешь носить, потом мне скажешь. Встань, ну что ты делаешь?..

Кемаль смотрел на Амину, кинувшуюся со слезами к моим ногам, и что-то в этот момент дрогнуло в его лице. Чтобы скрыть это, он поспешно поднялся, поцеловав кончики моих пальцев, и направился к выходу. Но улыбка — теплая, почти мальчишеская, не ускользнула от моего внимания.

— Собирайся, моя луна. Я скоро приведу Дубая, и на закате мы отправимся в путь.