Глава 3

Семьдесят два часа я провела в этом позолоченном аду. Три дня, считая минуты и убеждая себя, что найду выход. Что придумаю план. Что не позволю этому случиться.

Сегодня утром я поняла, что ничего не придумала.

Комната, которую мне выделили на вилле, была прекрасна: персиковый шелк на стенах, антикварная мебель, вид на озеро через высокое стрельчатое окно. Настоящая золотая клетка.

В первую же ночь я проверила окно, снаружи заперто. За дверью круглосуточно дежурит охранник. Телефон не забрали, но принесли новый с тремя номерами: Лоренцо, кухня, горничная.

За эти три дня я ни разу не видела Маттео.

Это было почти так же плохо, как если бы он пришел. По крайней мере, тогда я бы знала, где враг. А так — тишина, безупречный сервис, еда, которую я почти не могла есть, и ощущение, что за каждым моим движением наблюдают.

Потому что за мной наблюдали. На второй день я нашла камеру, это был крошечный объектив в углу потолка, замаскированный под лепнину. Я долго смотрела на него, потом подняла средний палец и не опускала его минуты три. Надеюсь, он видел.

Но сегодня игра закончилась. Платье принесли после обеда.

Молчаливая горничная, девушка лет двадцати пяти — внесла его в комнату на вешалке, прикрыв тонкой папиросной бумагой. Положила на кровать, поклонилась и вышла, прежде чем я успела что-то сказать. А еще к нему прилагалось нижнее белье в коробке и туфли на шпильке.

Я несколько минут стояла над этими «подарками», не прикасаясь к платью.

Dolce Gabbana. Это было видно даже без ярлыка — безупречная выделка, которую не подделаешь. Белое, длинное, с закрытым лифом и юбкой-русалкой. Кружево — тончайшее, почти воздушное, со сложным цветочным узором — покрывало плечи, руки до запястий и спускалось по бокам. Платье было сшито так, что облегало тело, как вторая кожа, повторяя каждую линию, каждый изгиб. Целомудренное и в то же время откровенное.

Он знал мое тело. Это означало, что мои мерки сняли с той одежды, которую я привезла с собой. Пока я спала.

Меня затошнило.

Я не собиралась его надевать. Отошла к окну, скрестила руки на груди, решительно не глядя в сторону кровати. Надену то, что есть, — джинсы и серый свитер. Пусть попробует заставить.

Ровно через полчаса вошел Лоренцо.

Советник Маттео был человеком безупречных манер и абсолютной преданности хозяину — сочетание, которое я возненавидела с первой минуты знакомства. Он вошел без стука, окинул взглядом нетронутое платье, потом посмотрел на меня и поджал губы.

— Синьорина Белла, церемония через два часа.

— Я не буду его надевать.

— Понимаю, — кивнул он с вежливой холодностью. — Тогда пойдете в том, что на вас сейчас. Синьор Моретти не возражает. Он сказал буквально следующее... — Лоренцо слегка кашлянул. — «Пусть идет голой, если хочет. Все равно к вечеру на ней ничего не останется».

Пауза. Почувствовала, как мои щеки вспыхнули от ярости и чего-то еще — чего-то, что я отказывалась называть по имени.

— Вон из моей комнаты, — процедила я сквозь зубы.

— Как пожелаете, — он развернулся к двери, но остановился. — Но платье я все же советую надеть. Вы умная девушка. Не стоит начинать этот день с бессмысленного бунта.

Дверь закрылась. А я еще долго смотрела на платье. Потом медленно подошла и коснулась кружева пальцами. Оно было мягким, почти невесомым. Красивым, как яд, поданный в хрустальном бокале.

Надела.

Потому что Лоренцо был прав — это была бессмысленная битва. Мне нужно было беречь силы для чего-то важного.

Но когда я увидела себя в зеркале, у меня что-то сжалось в груди. Я себя не узнавала. Эта девушка в белом кружевном платье, с аккуратно уложенными волосами — их причесала горничная, вернувшаяся без предупреждения, — выглядела как настоящая невеста. Как будто она этого хотела. Как будто она была счастлива.

Я отвернулась от зеркала.

***

Церковь Санта-Мария-дель-Кармине стояла в старой части города, в тени кипарисов. Снаружи — серый камень, потемневший от времени и дождей. Внутри — полумрак, запах воска и ладана, витражи, отбрасывающие цветные блики на каменные плиты пола. Красиво и холодно, как склеп.

Меня привезли в черном автомобиле с тонированными стеклами. Рядом сидел охранник — молчаливый, как статуя. Всю дорогу я смотрела в окно, запоминая маршрут. Старая привычка.

У входа в церковь стоял отец. При виде него у меня что-то сжалось внутри — не от нежности, а от горя. Он постарел за три дня, словно кто-то ускорил время специально для него. Он сутулился и избегал моего взгляда. На нем был темный костюм явно не по размеру.

— Лилиана, — выдохнул он, протягивая руку.

Остановилась перед ним, смотрела ему в лицо, пытаясь найти хоть что-то — раскаяние, решимость защитить меня, пусть даже сейчас, в последнюю секунду. Но видела только трусость.

— Не прикасайся ко мне. Ты проводишь меня к алтарю, потому что так положено. Но не надейся, что я тебя прощу.

Его рука опустилась. Он кивнул — подавленно, молча. В церкви заиграл орган. Кто-то взял меня за локоть, это бы отец, механически, как автомат и мы двинулись вперед. Я не смотрела по сторонам. Краем глаза замечала гостей, десятка два мужчин в дорогих костюмах, несколько женщин.

Маттео.

Он стоял спиной к нам, глядя на распятие. Черный костюм идеально сшитый, без единой складки. Широкие плечи, прямая спина, полная неподвижность. Как монумент. Как нечто нечеловеческое.

Потом он обернулся. И посмотрел на меня.

Этот взгляд прожег меня насквозь, сквозь кружево, сквозь кожу, до самого нутра. В серых глазах горело что-то темное, собственническое. Он смотрел на меня так, будто все остальное в церкви перестало существовать. Будто он ждал этого момента всю жизнь.

Ноги сами несли меня к нему.

Когда я встала рядом, он не сказал ни слова. Только взял меня за руку не спрашивая разрешения и повернулся к священнику. Старик в облачении смотрел в молитвенник с выражением человека, давно смирившегося с тем, что не все венчания совершаются по любви.

Служба была недолгой. Латынь, слова о верности и союзе, кадильный дым, поднимающийся к сводам. Я стояла как вкопанная, глядя прямо перед собой и не слушая слов. Маттео держал меня за руку на протяжении всей службы, его большой палец медленно, почти незаметно описывал круги на моем запястье. Успокаивал? Или просто обозначал границы?

Затем священник достал маленький нож.

Серебряный, с рукоятью из темного дерева. Я уставилась на него, и впервые за всю церемонию мой самоконтроль дал трещину.

— Что это? — прошептала.

— Клятва на крови, — тихо ответил Маттео, не поворачивая головы. — Старый обычай нашего клана. Это обязывает больше, чем слова.

— Я не...

— Лилиана, — произнес он мое имя вполголоса, но с такой интонацией, что я замолчала. — Это не больно. Всего лишь укол.

Священник протянул нож Маттео. Тот взял его, развернулся ко мне. Поднял нож, взял меня за левую руку, я почувствовала, как пальцы отца на моем локте напряглись и тут же расслабились. Умыл руки.

Маттео посмотрел мне в глаза, только мне, больше никому, провел тонким лезвием по внутренней стороне моего запястья. Неглубоко. Почти нежно. Острая вспышка боли, тонкая красная полоска, крошечная капелька крови.

Не позволила себе вздрогнуть. Он проделал то же самое со своим запястьем, быстро, без колебаний, как будто делал это много раз. Потом прижал наши запястья друг к другу, и я почувствовала, как его кровь смешивается с моей.

— Davanti a Dio e ai miei fratelli, — произнес он по-итальянски, глядя мне в глаза. Перед Богом и братьями. — Она моя. Я ее. До самой смерти.

Пауза. Все смотрели на меня.

— Повтори, — тихо сказал он.

— Я не...

— Повтори, — голос не повысился и не стал жестче. Он просто стал абсолютным. Как гравитация. Мои губы разомкнулись сами собой.

— До самой смерти, — выдохнула по-итальянски, слово упало в тишину церкви, как камень в воду.

Маттео едва заметно удовлетворенно кивнул. Священник обвязал наши запястья белой лентой и произнес заключительные слова. Кто-то в зале кашлянул. Орган издал долгий протяжный аккорд.

— Кольцо, — сказал священник.

Лоренцо появился рядом с маленькой подушечкой. На ней лежали два кольца — платиновое с черными бриллиантами и простое платиновое. Маттео взял первое, повернулся ко мне. Взял мою правую руку, запястье все еще болело от пореза, надел кольцо на безымянный палец.

Оно село идеально. Конечно. Как иначе.

Взяла его кольцо негнущимися пальцами. Медленно надела, глядя на его руку — крупную, с тонким красным порезом на запястье. Рука человека, который убивал. Рука, которая только что поставила клеймо на моей судьбе.

— Поцелуй невесту, — произнес священник.

Маттео повернулся ко мне. Я успела сделать маленький шаг назад, всего один, инстинктивный, прежде чем его рука легла мне на талию и притянула к себе. Быстро. Неумолимо.

И он поцеловал меня.

Не так, как в библиотеке, там был напор, испытание, хищная игра. Этот поцелуй был другим. Хуже. Он был медленным, глубоким, абсолютно уверенным в себе. Одна его рука крепко сжимала мою талию, другая поднялась к моему затылку, пальцы запутались в волосах, не давая отстраниться. Его губы двигались неторопливо, словно у него было в запасе все время мира. Словно он не замечал ни церкви, ни гостей, ни Бога над ними.

Только я и он.

Я не могла дышать. Не от нежности — от ярости, от унижения, от ощущения, что его тело слишком близко к моему. Но где-то в глубине, в том месте, которое я категорически отказывалась признавать, что-то вспыхнуло и обожгло меня.

Когда он наконец отпустил меня, у меня подкосились ноги. Маттео смотрел с выражением лица, которое я еще не научилась читать. Не торжество. Не насмешка. Что-то темное, сложное, почти голодное.

— Benvenuta, moglie mia, — прошептал он только для меня. Добро пожаловать, моя жена.

— Ненавижу тебя, — прошептала в ответ.

— Я знаю, — его губы тронула тень улыбки. — Но ты моя.

В церкви сдержанно и по-деловому зааплодировали. Гости клана заключают очередную сделку. А я стояла в белом кружеве, с его кольцом на пальце, с его кровью на запястье, с жаром его поцелуя на губах — и понимала одно.

Выхода нет.

Впереди была только тьма. И человек рядом, который чувствовал себя в ней как дома.