Глава 4

Свадебный ужин закончился в полночь.

Гости разошлись деловито, без лишних тостов и сентиментов. Клан Моретти не праздновал свадьбы как торжество любви. Это был ритуал, заключение союза, демонстрация силы. Все все поняли. Все разошлись.

Лилиана за весь вечер не съела ни кусочка. Я наблюдал за ней с противоположного конца длинного стола: она сидела прямо, не сутулясь, с каменным лицом и бокалом вина, к которому почти не притрагивалась.

Белое кружево в полумраке столовой светилось почти призрачным сиянием. Она отвечала, когда к ней обращались — коротко, вежливо, с улыбкой, которая не затрагивала глаз. Умная. Держала себя в руках лучше, чем некоторые из моих людей после десяти лет работы.

Это одновременно восхищало и раздражало меня.

Когда последний гость покинул виллу, я встал из-за стола. Подошел к ней медленно, не торопясь. Она услышала мои шаги и напряглась раньше, чем я оказался рядом. Тонкие пальцы сжали ножку бокала.

— Пора, — просто сказал.

Она подняла взгляд. Голубые глаза сейчас были темными, почти синими в свете свечей — смотрели на меня с такой неприкрытой ненавистью, что менее стойкий человек отступил бы. Протянул ей руку. Лилиана несколько секунд смотрела на нее, потом встала сама, не коснувшись меня, и пошла к лестнице. Я лишь улыбнулся ей вслед.

Спальня на втором этаже была подготовлена заранее — я лично проверил днем. Свечи на всех поверхностях, темные простыни на широкой кровати, окна задрапированы тяжелым бархатом. Никакого лишнего света. Только полумрак и тишина, в которой каждый звук становится громче.

Она вошла первой, остановилась посреди комнаты, обхватив себя руками, этот жест выдал ее куда лучше, чем каменное лицо за ужином. Я закрыл дверь, щелкнул замок. Лилиана обернулась на звук.

— Не подходи ко мне, — голос был твердым, так говорят, когда изо всех сил стараются не дрожать.

Не ответил. Снял пиджак, бросил на кресло. Медленно, одну за другой расстегнул запонки. Лилиана следила за каждым моим движением, и я физически ощущал ее взгляд, как прикосновение.

— Я сказала — не подходи.

— Я слышал, — ответил, откладывая запонки на комод. — Просто не придаю этому значения.

— Ты...

— Лилиана. Ты моя жена. Сегодня ночью ты станешь моей в полном смысле этого слова, — выдержал паузу. — Вопрос только в том, как это произойдет.

— Я не... — в глазах вспыхнул огонь.

— Можешь кричать, — мягко перебил, шагнув ближе. — Можешь биться. Можешь плакать. — Еще шаг. Она отступила, но за спиной оказалась кровать — отступать было некуда. — Но твое тело уже знает то, что отказывается принимать твой разум.

— Это ложь, — тихий шепот.

— Правда? — остановился в сантиметре от нее. Не касаясь. Просто рядом, слишком близко, в ее пространстве, в ее воздухе. — Тогда посмотри мне в глаза и повтори еще раз.

Она смотрела. Долго. Искала во мне слабину, лазейку, хоть что-то, за что можно зацепиться. Не нашли. Поднял руку, провел пальцем по щеке, едва касаясь, почти невесомо. Она дернулась, но не отстранилась. Продолжил, провел пальцем по скуле, вниз к подбородку, по шее. Ее дыхание изменилось. Совсем чуть-чуть. Этого было достаточно.

— Не надо, — выдохнула, но это был уже не приказ, просьба.

— Надо, — тихо ответил. — Bella mia.

Осторожно, без рывка взял ее за запястья, поднял руки вверх. Она сопротивлялась, пыталась вырваться, но я был сильнее. Усадил ее на край кровати, поднял руки к металлическому изголовью.

— Что ты делаешь... отпусти...

Взял длинный темно-бордовый шелковый шарф с комода. Медленно провел им по ее запястьям, давая почувствовать прохладу ткани. Она смотрела на мои руки с выражением, в котором было поровну ярости и того, что она старательно пыталась не замечать.

— Это не причинит тебе боли. Я не причиняю боль тем, кто мне дорог.

— Я тебе не дорога. Ты заключил сделку.

Аккуратно, но надежно завязал шарф и встретился с ней взглядом.

— Ты была сделкой. До того, как я тебя увидел.

— Это должно было меня смягчить?

— Нет, — провел большим пальцем по связанным запястьям, по тонкому надрезу от утренней клятвы, который уже затягивался. — Это правда.

Она отвернулась, закусила губу, жест, который она наверняка ненавидела в себе, потому что он слишком многое выдавал.

Я не торопился. Никогда не торопился, это было моим правилом в делах, на переговорах, в жизни. Спешка — признак неуверенности. А я был абсолютно, полностью уверен в себе.

Наклонился к ее шее, почувствовал, как она замерла, и прошептал только для нее слова, которые не предназначались ни для чьих ушей, кроме Лилианы. Темные слова. Обещания, от которых кровь стынет в жилах.

— Non ti farò del male. Ti farò impazzire. E quando griderai il mio nome, lo farai perché lo vuoi. — Я не причиню тебе боли. Я сведу тебя с ума. И когда ты выкрикнешь мое имя, то сделаешь это потому, что сама этого захочешь.

— Замолчи.

— Нет, piccola, — возразил я. — Не замолчу.

Когда коснулся губами ее шеи, она вздрогнула всем телом, словно от электрического разряда, который пробежал между нами с первой встречи. Я чувствовал его так же остро, как и она, просто я умел с этим справляться.

Она сопротивлялась. Резкими и злыми словами, пытаясь задеть. Сопротивлялась телом, пытаясь отстраниться, повернуться, создать дистанцию там, где я не оставлял для этого места. Я позволял ей сопротивляться. Мне нравилась ее живая, настоящая, несгибаемая борьба.

Не хотел ее сломить. Я хотел, чтобы она сдалась сама. Расстегивал пуговицы ее платья одну за другой — медленно, давая ей слышать каждый щелчок, каждый шорох ткани. Когда корсет ослаб, я откинул ткань в стороны, обнажив кожу.

Она была прекрасна. Каждая линия, каждый изгиб — совершенство, которое я изучал несколько месяцев по фотографиям и теперь наконец мог коснуться. Провел пальцами по ребрам, по животу, вверх. Она втянула воздух сквозь зубы.

— Ненавижу тебя, — прошипела, но голос сорвался на последнем слоге.

— Знаю.

Губами коснулся ее ключицы, потом ниже. Оставлял легкие укусы, которые завтра станут красными отметинами. Мои метки. Она пыталась сжать бедра, спрятать то, что уже происходило между ними. Не позволил, коленом раздвинул ее ноги, прижался всем весом.

Сорвал с нижнее кружевное белье движением. Она была открыта передо мной, дрожащая, горячая, влажная от желания, против которого боролась. И тогда я понял. Увидел страх в ее глазах — не тот, что был раньше. Другой. Более глубокий.

— Piccola, — прошептал, замирая. — Ты...

— Не смей, — отвернулась, щеки пылали. — Не смей делать из этого что-то важное.

Но это было важно. Для нее — потому что отдавала мне то, что никто не брал раньше. Для меня, потому что я понял: она моя не только по праву сделки. Моя первым прикосновением, первым вдохом, первым стоном… всем.

Что-то изменилось внутри меня. Что-то темное и собственническое стало еще темнее, еще абсолютнее.

— Смотри на меня, — приказал мягко.

Она не послушалась. Я взял ее за подбородок, заставил.

— Это будет больно, — предупредил честно. — Но только первый раз. Только сейчас. Обещаю.

— Ты ничего не обещаешь, — выдохнула она. — Ты просто берешь.

— Да, — согласился. — Но сегодня я беру что-то, что не вернуть. И я буду помнить это всегда.

Ласкал ее несколько минут, языком, пальцами, стимулировал, доводил до грани и отпускал, не давая кончить. Она извивалась, не смотрела на меня, прикусывала губы, сдерживала стоны. Развел бедра, снова начал ласкать влажное лоно, возбужденная плоть дала столько влаги, чтобы я мог в нее войти.

Сделал это медленно, осторожнее, чем планировал. Но ее тело сопротивлялось, узкое, и когда я преодолел последний барьер, она вскрикнула. Резко. Надломлено. Замер, чувствуя, как она сжимает меня изнутри, как слезы текут по вискам. Не двигался, давая ей привыкнуть, ждал, пока боль отступит.

— Дыши, — прошептал я ей в губы. — Просто дыши, bella.

Она дышала, ровно, через силу. Я целовал ее слезы, ее щеки, ее губы, медленно, отвлекая от боли. Когда ее тело немного расслабилось, я начал двигаться. Медленно. Каждый толчок был осторожный, контролируемый, хотя инстинкт требовал большего.

Лили всхлипывала под мной, сжимала кулаки, но постепенно звуки менялись. Боль уступила место чему-то другому. Я чувствовал это по тому, как меняется ее дыхание, как ее бедра сами начинают двигаться навстречу.

— Вот так, — прохрипел. — Вот так, piccola.

Ускорился, но все еще осторожно, все еще держа себя в руках, хотя это убивало меня. Ее стоны становились громче, она перестала сопротивляться, тело подалось навстречу. Когда я почувствовал, что близко, одна рука скользнула между нами, накрыл клитор, Лили вздрогнула всем телом.

— Кончи, — приказал я хрипло. — Кончи для меня, Лилиана.

Ее оргазм пришел внезапно, она закричала, выгнулась, сжала меня так сильно, что я не смог сдержаться. Кончил глубоко внутри нее с низким рыком, впившись зубами в плечо.

Мы замерли. Тишина. Только наше тяжелое дыхание. Я медленно вышел из нее, она вздрогнула от этой потери. И тогда я увидел. Кровь. Тонкие красные следы на простыне. На моей коже. Доказательство того, что она была моей первой.

Что-то сжалось в груди, чувство, которое я не испытывал никогда. Собственничество, смешанное с чем-то большим. Нежностью? Благоговением? Развязал шарф на запястьях, красные полосы остались на коже. Поднес ее руки к губам, поцеловал каждое запястье.

— Grazie, — прошептал. — Grazie, bella mia.

Лили молчала, отвернувшись к стене. Слезы все еще текли. Встал, намочил полотенце в ванной теплой водой. Вернулся к кровати, села рядом.

— Позволь мне.

Она не ответила. Но и не сопротивлялась, когда я начал осторожно вытирать следы крови с ее бедер. Конечно, я был первым, это не обсуждалось и то, что она будет только моей до конца дней, моих или ее, не важно. Когда закончил, отложил полотенце. Лег рядом, притянул Лили себе несмотря на ее сопротивление. Она была жесткой в моих объятиях, не расслаблялась.

— Ты ненавидишь меня сейчас еще сильнее, — констатировал.

— Да, — прошептала в темноту.

— Хорошо, — ответил, целуя в макушку. — Ненавидь. Но ты моя. Полностью. Навсегда.

Лили не ответила. Просто лежала в моих руках, пока слезы не иссякли, пока дыхание не выровнялось, пока сон не забрал ее. А я не спал. Лежал в темноте, чувствуя тепло ее тела рядом, глядя на красные следы на белой простыне.

Моя. Первая и последняя. И в эту ночь, впервые за много лет, я почувствовал что-то похожее на страх. Потому что понял: если я потеряю ее, не переживу. Она стала не просто одержимостью.

Она стала необходимостью. И от этого осознания было некуда бежать.