Глава 20

Праздник грусти

– Нет, я пойду с тобой. – Андрей стоит на своем, упертый, но я понимаю, что если сейчас он пойдет со мной и встретиться с папой – чье настроение ухудшится еще в десятки раз при виде него, – будет плохо.

Будет плохо всем, а мне в первую очередь.

– Нет, не пойдешь.

– Я же сказал…

– Пожалуйста, – не даю закончить, потому что не выдержу ни слова в его свирепом тоне, – я сама папе все объясню.

– Что ты ему собираешься объяснять? И с какого вообще хрена? Он тебя будет запугивать, а ты перед ним еще оправдываться должна? Давай все, что нужно, ему объясню я.

Андрей выливает на меня всю злость, которой он переполнен. Иногда даже кажется, что из всех моих знакомых Андрей единственный, кто так ненавидит моего папу. Каждый раз он демонстрирует пренебрежительный тон, максимальную ненависть и непонимание – почему я слушаю его, почему боюсь расстроить. Я просто уверена: он сам хочет, чтобы между нами были такие отношения. Чтобы я отчитывалась, но только не перед папой, а перед ним.

Андрей настолько сросся с ревностью и жестокостью, что они для него – нечто само собой разумеющееся.

– Андрей, он меня не запугивает, это же мой папа!

Да, может, у папы был не самый миролюбивый тон, но мы все втроем понимаем: это из-за любви и заботы.

– Чего ты? Он просто переживает, и очень сильно.

– Я переживаю не меньше.

Они как будто соревнуются – кто больше любит, словно скаковые лошади. Не хватает только ставок.

– Все будет хорошо. Я напишу тебе.

– Понятное дело.

Потихоньку начинаю отходить, потому что прощаться и успокаивать его можно бесконечно.

Андрей продолжает нервно крутить зажигалку в руках.

С трудом осознаю, что сейчас нам с папой предстоит серьезно поговорить. Да, он рассердится еще больше, но все узнает.

А если придет Андрей, то папа еще больше взбесится, выгонит его, запретит нам общаться. Из-за этого разозлится Андрей. Прочный круг непонимания и злости, разорвать который станет невозможно.

И мы будем хомяками, бегущими по кругу.

* * *

Пытаясь крутануть ключ влево, но понимаю, что дверь открыта. Дрожа, вхожу внутрь. Кругом тихо. Никаких признаков жизни.

Вдруг передо мной появляется папа, размешивая ложкой сахар в кружке с чаем или кофе. От испуга и неожиданности сильно пячусь назад, прижимаясь спиной к двери.

– Вы меня напугали, Владислав Олегович, – шучу, называя папу по имени и отчеству, но на него это никак не действует.

– С Владом ты встречалась, значит?

Молчу.

Не знаю, как ответить, чтобы не подставить себя.

– А я подумал, с туалетом. Как не позвоню ему, а он постоянно – Лиза в туалете, Лиза в туалете. Может, у тебя с почками проблема? Так мы сейчас обратимся к врачу, все решим.

– Пап…

– Ты была с ним.

– Папа…

– Тихо.

Папа идет в гостиную, беззвучно заставляя следовать за ним. Садится на диван – я рядом с ним.

– Послушай, родная, я не хочу тебя ругать за это, просто хочу попросить – не встречайся с ним, этот человек тебе не пара, – спокойно проговаривает папа, и я выдыхаю, осознавая, что сейчас смогу его переубедить, и тогда всем жить станет легче.

Осторожно выхватывают кружку и ставлю на пол, чтобы ухватиться за папины ладони, как за спасательный круг.

– Пап, я знаю, что ты очень за меня переживаешь, тем более я наговорила много ужасного о нем, но все не так. Я сказала это в порыве злости и отчаяния, правда. Андрей на самом деле очень хороший…

Не для всех, естественно.

– И любит меня. И я тоже его люблю.

Крайне озадаченно и даже с легкой улыбкой, зарождающейся на лице, папа наблюдает за мной. Я знаю, что из них двоих меня услышать может только мой отец. Андрей все равно поступит по-своему.

Папа приглаживает мои волосы, словно шерсть котенку.

– Милая моя принцесса, ты не знаешь его. Ты влюбилась в картинку, а эта влюбленность – самая коварная, потому что ты не видишь недостатков и всего прочего.

– Я вижу недостатки, пап. Почему ты не веришь мне? Не хочешь принять его?

– Потому что он уже сподвигнул тебя на ужасные поступки. Пойми, я никогда не приму парня, из-за которого ты корила себя, пыталась перерезать вены, врала мне… Мне продолжать? Почему ты не сказала мне, если он такой хороший? Разве я бы не понял тебя?

Папа продолжает, а я обнимаю его, потому что знаю в глубине души, что он честен со мной. Я сама заставила его ненавидеть Андрея своим враньем.

– Я приму любую правду от тебя. Разве ты сама не знаешь этого?

– Знаю.

– Тебе сейчас хорошо с ним. Тебе нравится любить. Каждому человеку хочется испытывать это чувство. Некоторые задыхаются без любви и живут от звонка до звонка. Это нормально, что ты влюбилась, ведь ты всегда была нежной девочкой, нуждающейся в ласке, в сильном мужском плече. Ты выросла, и одного папиного плеча стало недостаточно… Но прошу тебя, подумай на его счет. Я не хочу, чтобы при очередной вашей ссоре ты сделала с собой что-то ужасное. Любимый человек не должен быть поводом для таких вещей.

– Пап, но я ведь не все тебе рассказала, он сделал для меня много хорошего, он надежный. Пожалуйста, поверь мне.

– Верю и в то, что он сделал для тебя много хорошего, и в то, что он надежный. Но он не сделал столько, чтобы быть достойным тебя. – Папа проводит большим пальцем по заживающим ранам на руке. – Для меня никогда не будет.

Может, то, что сделали со мной, воспринимать не только как испытание, но и как жизненный урок? Я бы вряд ли поняла мотивы отца, вряд ли ценила бы то, что он для меня делает. А пройдя столько всего с папой, я понимаю, что все – каждое действие, каждый вздох – для меня одной. И никогда больше не позволю ему страдать из-за меня. Никогда больше не буду врать, чтобы ему приходилось повышать на меня голос. Никогда не встану против его слов, просто сама сделаю так, чтобы слова были в мою пользу.

– Я очень люблю тебя, папа. Намного больше Андрея. Но его я тоже люблю.

Другой любовью, конечно же, но ингредиенты те же самые – нежность, искренность и самоотдача.

От застенчивости у меня краснеют щеки. Чувствую, как поднимается температура.

– Повремени с этим общением.

– Понятно.

Не будет Андрея на моем дне рождения, значит.

– И запомни – с любимым человеком должно быть комфортно и спокойно, а не страшно.

Единственный человек, с которым мне всегда будет комфортно и спокойно, это ты.

Дай шанс и ему, пап.

* * *

Андрей: надо было мне с ним поговорить

Я: для чего? чтобы он разозлился?

Я: мы нормально поговорили

Андрей: для тебя это нормальный разговор? для тебя норма, что он в открытую настраивает тебя против меня?

Андрей: жениха продолжает подыскивать? так ты ему передай, что я каждого порежу, будет на его совести

Я: ну пожалуйста, Андрей! что ты несешь?

Я: пожалуйста, прекрати! ему просто нужно время свыкнуться с этой мыслью

Я: мы же будем встречаться как и раньше. ну в чем проблема, Андрей?

Все-таки он не слышит меня.

Я: я люблю тебя

Я: очень сильно

Я: и мой папа знает об этом

Андрей: твой папа испытывает мое терпение

Этим сообщением он еще больше пугает меня, потому что «испытывает мое терпение» звучит как угроза.

Хотя я знаю, что он никогда не сделает больно мне.

По крайней мере сознательно. Специально.

Но все-таки спокойствие и Андрей – две несовместимые ни в каких реалиях вещи.

* * *

Когда твой день рождения в субботу, удовольствие от праздника множится. Жаль, что умножать на ноль нельзя. Точнее, можно, но в сумме все равно получается ноль. Сонная и растрепанная выхожу из комнаты, а у порога на полу уже стоит ваза с огромным букетом красных роз. В середине лежит подписанная открытка:

«Моей маленькой принцессе.

Будь самой счастливой.

Твой папа».

Обхожу букет и вижу говорящего по телефону отца, который сразу же кладет трубку с безразличным «перезвоню», когда видит меня.

– Именинница моя.

Папа подходит ко мне и обнимает. Так крепко и нежно, что я забываю все на свете.

– С днем рождения, радость моя.

– Спасибо, папочка.

– Цветы понравились?

– Да, очень. Только я чуть о них не споткнулась. Сколько же их там?

– Триста одна штука. А вот и подарочек, – сообщает он и берет со столешницы небольшой пакетик, который я сразу же открываю.

Бриллиантовые сережки и любимые духи.

Чувствую запах банановых оладушков, политых медом и посыпанных кешью.

Если можно быть наполовину счастливой, то сейчас у меня именно такое состояние. Папа радует меня, как и всегда, но его недоверие к Андрею и нежелание идти навстречу приглушают эту радость.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Позавчера я убила день на то, чтобы уговорить папу ничего не устраивать и никого не звать – ни Влада, ни друзей семьи. Не хочу видеть никого, кроме Андрея. А он даже не дает о себе знать, не пишет, хотя вроде должен (хотя бы из вежливости) уделять внимание мне. Пускай у нас не получится сегодня встретиться, но можно же что-то написать…

Час. Два. Три.

А он лишь узнал вчера наши с отцом планы и пропал. Демонстративно или нет – понять сложно. Просто больше не заходит. И не читает мои вчерашние сообщения.

Четыре.

Наверное, хочет меня проучить. Показать, что если я не могу спорить с решением папы, не могу встретиться с ним сегодня, то и крошечного поздравления не достойна.

– Так, у нас столик на шесть часов заказан, сегодня я даже разрешаю тебе выпить.

– Морса?

Улыбается.

В детстве я частенько просила дать мне выпить – шампанское, вино, коньяк. Все просила. Родители покупали морс, говоря, что это алкоголь. И морс я не любила, противный вкус, но выпивать наравне со взрослыми было вопросом чести и принципа.

– Можешь даже что покрепче.

– Рано, два часа еще есть.

– Да, но ты иди собираться. Поедем через час.

Ресторан – это, скорее, для папы. Выход в свет с единственной дочерью.

Он любит праздники вне дома – ему так проще.

Я собираюсь. Проверяю телефон. Собираюсь.

Не пишет. И снова не пишет.

Пытаясь сдержаться, блокирую экран. Не смотрю на последнюю активность. Без того знаю – со вчерашнего вечера не заходил. А я скучаю так сильно, как умеют только герои в книгах, когда их разлучают, прикрываясь интригами, конфликтами, сюжетными поворотами. Скучаю как тот одинокий мамонтенок, плывущей за мамой на белом корабле. Я помню его песню. Когда мне было лет семь, папа утверждал, что детям нельзя такое показывать (хоть это и детский мультик). Тогда я слушала песенку бедного мамонтенка и плакала навзрыд. И если сейчас посмотрю, то реакция останется той же.

Интересно, он смотрел в детстве этот мультик? Плакал под него? Что ни увижу, о чем ни подумаю – постоянно гадаю, как он относится к этому. Как Асадов с грушей – а как ему эта груша?^[4]

Нет, я все-таки напишу, хоть во мне и играет обида. Поделюсь с ним. Поблагодарю за «воспитательный момент».

Печатаю. Стираю. Обычный ритуал. Печатаю. Злюсь.

спасибо за то, что целый день не выходишь на связь

если причина тому – только то,

что мы не виделись 3 дня

и ты не можешь понять моего отца,

то очень некрасиво с твоей стороны

еще раз спасибо, волшебный день

И ничего.

Минута его молчания – вечность моего одиночества.

Самый грустный праздник.

Автор нашей истории явно издевается.

Я не верю, что он может меня проучить. Не написать ничего за целый день. Не позвонить. Пускай бы поссорились, повод всегда найдется. Повод и так есть. Но не нужно молчать.

Размазываю тушь по лицу. Не напишет в течение десяти минут – значит, разлюбил.

Не пишет.

Разлюбил.

если ты остыл, мог бы сказать прямо, а не игнорировать)

спасибо, Андрей

спасибо, что влюбил меня и растоптал

впрочем, для тебя это обычное дело

Растоптать. Уничтожить. Разучить дышать.

Какой вообще ресторан?

Хочется обнять подушку, испачкать мягкое облачко остатками туши, заткнуть уши наушниками и слушать, слушать, слушать.

Я мечтаю, чтобы он написал.

Если папа все-таки пригласил кого-то – а он может, – то настроение из плохого вот-вот превратится в кошмарное. Продолжаю вытирать тушь салфеткой. Некрасивая. Несчастная.

Открывается дверь.

Встаю, хочу посмотреть, к чему готовиться.

А у входной двери… Все-таки не могу дышать. Не знаю – радоваться или нервничать. Лучше бы он просто написал.

Вижу самоуверенного Андрея с цветами. Папа открыл дверь и смотрит на него.

– Так что, я пройду?

– Нет, ты не пройдешь, – твердо отвечает папа.

– Хорошо, я постою здесь.

Неожиданно папа закрывает – точнее только пытается – закрыть дверь прямо перед лицом Андрея, но тот не дает двери захлопнуться, подставляя ногу.

– Я так не думаю.

– Ты ошалел, щенок?!

– Я пришел к своей девушке и пока не поздравлю ее, не уйду отсюда.

Хочется закрыть уши и спрятаться головой в песке.

За всю сознательную жизнь впервые слышу, как кто-то дает отпор моему отцу, но на самом деле чувства смешанные.

Я не хочу видеть ссоры и оскорбления.

Чтобы не усугублять ситуацию, набираю воздух в легкие и подхожу к двери, взглядом умоляя папу дать нам время.

– Пап…

– Подожди у себя.

Пока мы с папой отвлекаемся друг на друга, Андрей силой открывает дверь и заходит в квартиру. Он встает перед папой, закрывая его наполовину.

– Подожди у себя в комнате, – сурово требует отец.

– Пап…

– Лиза.

Но я не могу позволить себе просто уйти, когда еще несколько минут назад мечтала хотя бы об одном его сообщении.

– Пап, ну пожалуйста!

Ничего не отвечает, но не уходит. Тогда Андрей просто отдает мне цветы – огромный букет светло-розовых кустовых роз – и пакетик. У них даже подарки идентичные.

– Открывай.

Дрожащими руками достаю небольшую черную бархатную коробочку. Открываю, а внутри огромное кольцо из белого золота с изумрудами и россыпью бриллиантов. Не могу из себя выдавить даже банальное «спасибо». Зато за испорченный день я поблагодарила его от души и несколько раз. Надеюсь, успею удалить прежде, чем он прочтет. А может он и читал, только не заходя в «Телеграм».

Я не сильно интересуюсь украшениями, но понимаю, что это кольцо очень дорогое. И одно дело, когда такие ценные подарки делает папа – просто потому что ты его дочь, – а другое, когда подобное дарит твой парень.

Даже папа не сводит глаз с украшения. Вижу краем глаза.

Какое-то мгновение втроем мы молчим, но папа – по старшинству ему позволено – начинает накалять обстановку:

– Теперь до скорого.

– Я бы так не спешил.

– Лиза, – вновь обращается отец ко мне с еще большей суровостью, – иди к себе.

– Пап…

– Я тебе сказал – иди к себе! Немедленно!

В глазах Андрея зарождается дикая, неконтролируемая ярость.

С букетом цветов убегаю к себе, кладу все подарки на кровать и закрываю дверь, но не до конца. Точнее, сначала сильно хлопаю, а потом тихо-тихо, без единого скрипа, открываю и слушаю, затаив дыхание.

– Если я тебя еще хоть раз увижу рядом со своей дочерью…

– Увидите, и не раз.

– Ты что себе позволяешь? Если хоть пальцем ее тронешь…

– То что? Разберетесь со мной? Так же, как разобрались с теми троими?

– Ты…

– Да, я. Я разобрался с ними. Но не вы. Поэтому не лезьте в наши отношения.

– Ты вообще страх потерял, щенок? Так я тебе его верну на раз-два. Из дома не выйдешь.

– Это ты из дома не выйдешь, если еще раз попробуешь запретить ей хоть что-то, связанное со мной.

Буря стихает, но не в моей душе.

Они замолчали. Оба.

Дверь резка открывается. Андрей видит меня возле нее. Подходит и смотрит внимательно мне в глаза. Гладит волосы и целует.

Впервые за все время наших отношений, за все четыре месяца, рядом с ним становится настолько страшно. Я так не боялась, даже когда видела, как он принуждает к насилию толпу парней.

– С днем рождения, малышка. Прости, что не писал сегодня. Мы обязательно отметим твой праздник.

Весь красный, в невменяемом состоянии в комнату влетает папа, но Андрей в это время уже гордо выходит, оставляя нас с отцом.

Я пытаюсь понять суть всех его слов. Но меня просто нет. Не сейчас. Не здесь.

Взгляд его был настолько холодным, что даже в теплой комнате не могу согреться.

Мне очень холодно, словно я в карцере.

Он меня туда посадил.