Глава 16

Кирилл

Взглянув на отца, понимаю, почему в ресторане чувствуется такое напряжение.

Его трудно вывести из себя, но если он разойдется, лучше держаться подальше. Я бы с удовольствием так и сделал, но какая разница — выслушать здесь или дома? Даже если там, с учетом моих планов, я появлюсь максимум через день.

Или через парочку, если официантка окажется в постели хорошенькой.

Мысли о девчонке помогают спокойней выслушать гневный спич отца на тему моего поведения. Изредка только доносятся фразы, но и те тут же отскакивают.

— Ладно, — разоряется он. — Ладно, тебе плевать, каким придурком ты себя выставляешь где-то еще… Но в моем заведении…

Да, для него бизнес — святое. Я знаю, что он вложил в него много бабок и сил. Пожалуй, кого-то другого за подобную выходку, даже за одни мысли, что такое возможно в его ресторане, он смолол бы в порошок и развеял по ветру. Но в меня вложено бабок и сил не меньше, чем в бизнес — может, именно это его и удерживает.

— Ни одна женщина не стоит того, чтобы забивать на все и так распушивать хвост… — продолжает тираду он. — Теперь мне придется уволить часть персонала, искать нового администратора, расторопных официантов, да еще устраивать им стресс-тест, чтобы понять, как они будут реагировать на таких, как…

Он резко замолкает.

Но не потому, что ищет подходящее слово — он не тот, кто лезет за ними в карман, тем более, когда им управляет гнев и разочарование. Не знаю, что, кстати, сильнее.

Просто внезапно открывается дверь.

Без вежливого стука, и несмотря на гневную речь, которую наверняка было слышно и в коридоре.

И в кабинет отца влетает светловолосая фурия.

Которая плевать хотела на разъяренный вид моего отца. Которая игнорирует его короткую реплику: «Выйдите из моего кабинета!».

Вместо того, чтобы смутиться, что помешала, задрожать испуганной ланью, понимая, что может попасть под горячую руку, женщина проходит внутрь кабинета, нагло закрывает за собой дверь и цедит не менее жестко, чем секунду назад мой отец:

— Ах, кабинет все-таки ваш… Значит, вы — Федор Иванович Миженский… Так вот, Федор Иванович, вы сильно просчитались, если подумали, что у моей дочери нет никого, кто бы ее защитил!

Отец не уточняет, о ком речь — это и дураку очевидно, а он таким не является. Прищуривается, смеривая взглядом женщину и, видимо, прикидывая, как быстрее ее растоптать. Так, чтобы и следа не осталось.

А она приближается к столу, за которым он восседает в массивном кресле, вздергивает подбородок, очень напоминая в этот момент воина. Хрупкого, красивого, даже с нимбом на голове, которому не страшны темные силы.

Смотрится очень забавно — темноволосый, мрачный отец довольно внушительной комплекции благодаря многочасовым тренировкам. И женщина, которую он легко может сломать одними руками. Ну или с помощью денег и связей, что будет не менее кровопролитно.

— И что же вы можете сделать? — отнюдь не добрым тоном интересуется он.

Вместо того, чтобы все осознать и пойти на попятную, да хотя бы сообразить, что она на чужой территории и сама загоняет себя в ловушку к тому, кто гораздо опасней, чем кажется, она улыбается.

— Ну, — поправляет кокетливо прическу, будто ее и правда сейчас волнует, как она выглядит перед тем, кто может и практически готовится ее с аппетитом сожрать. — Например, выступлю на телевизионном канале. Думаю, там хорошо зайдет история о том, как тяжело матери двоих детей в жестоком мире денег и вседозволенности. Тем более, когда ребенка, который пытается заработать и работает с четырнадцати лет, обманывают на деньги известные, состоятельные люди и выставляют за двери без копейки.

Я удивленно вскидываю голову, а отец усмехается. Хотя, уверен, этот вопрос он уже взял себе на заметку.

— Ах, да, конечно, до этого я напишу заявление в Налоговую инспекцию, — продолжает женщина. — А также в государственную инспекцию труда и Прокуратуру.

— Они не занимаются такими вопросами, — покровительственно вставляет отец.

— Займутся, — в тон ему отвечает женщина. — Тем более, когда узнают, что мой ребенок не просто работал у вас бесплатно, а еще и не был должным образом оформлен. Сейчас с этим строго, а у вас слишком громкое имя, чтобы они пропустили такую наживку. Тем более, что я, конечно, скажу им про свой выход на телеэкраны.

— Не был оформлен должным образом? — пропустив пустую угрозу мимо ушей, отец хватается за главное обвинение, которое его бесит гораздо сильнее. — Этого просто не может быть! С вашей дочерью был заключен договор с первого дня!

— О чем и речь, — мило ему улыбнувшись, женщина достает из сумочки какой-то лист, скорее всего, экземпляр того самого договора, делает вид, что читает его и, удовлетворенно кивнув, замечает. — Но вы не имели права принимать мою дочь на работу без моего письменного согласия!

В этот момент, постучав, в кабинет заходит Ирина. Безразлично взглянув на женщину и хозяина ресторана, который не в духе, она передает мне бумажную папку.

— Что там?! — практически рычит отец. — Это что, было настолько срочно?!

— Личное дело Алисы, — пожимает плечами бухгалтер. — Мне показалось, что срочно.

И спокойно, неспешно, как будто не замечая, насколько накалена обстановка, выходит из кабинета.

— Дай-ка сюда, — протягивает руку отец.

Ну ладно, адрес и контакты девчонки узнаю чуть позже — так что передаю ему документы. Отец так резко пытается открыть папку, что рвет завязки на ней. Вчитывается в распечатанный листок, и с довольной усмешкой откидывается на спинку кресла.

— Вперед, — делает взмах рукой. — Все ваши обвинения — чушь. С шестнадцати лет согласие родителей на работу детей не требуется.

— О как, — удивляется незваная гостья, — вы все-таки знаете законы, хотя и не соблюдаете… Что ж, я не забуду об этом упомянуть, когда буду давать интервью и прикладывать к глазам бумажный платочек. Как и о том, что Алисе шестнадцать исполнится лишь через месяц. Немного похоже, да? Июнь и июль. А по сути — огромная разница.

С губ отца мгновенно пропадает улыбка.

Но он держится хорошо, куда лучше, чем я. Потому что у меня ощущение, будто пружина, которая вчера гулко сжималась внутри и ночью стала причиной херового сна, с треском лопается, не выдержав напряжения.

Шестнадцать…

Блядь, ей даже шестнадцати нет…

Девчонке, которую я собирался сегодня затрахать…

— Ах, да, чуть не забыла, — продолжает в абсолютной тишине ее мать, снова лезет в сумочку и достает новый листок. — Сегодня я как раз должна была принести это разрешение…

Она разворачивает его.

И неожиданно принимается рвать.

Сначала на две части, потом на четыре, с каждым разом делая части все меньше и меньше, пока они не превращаются в мелкое крошево.

А потом распрямляет ладони, на которых покоится белый комок из разрозненных частичек, подносит ладони к лицу и делает резкий выдох.

Клочки бумаги, бестолково кружась, в хаосе приземляются на идеально чистый и дорогой стол хозяина кабинета. А несколько даже рискуют зацепиться за его пиджак и спинку итальянского кресла.

Но, осознав, что совершили ошибку, испуганно опадают на пол, когда отец поднимается.

Медленно.

Не сводя прищуренного взгляда с женщины, которая тоже все понимает, но почему-то никуда не бежит.

Она не думает о побеге, даже когда мой отец обходит стол и начинает наступать на нее.

Не торопясь.

Обманчиво медленно.

Шаг за шагом.

Неумолимо оттесняя ее от двери и заставляя упереться в стол, за которым он сидел секунды назад.

Он сильнее, гораздо выше ее, со стороны выглядит так, будто скала нависает над хрупким ростком. Но вместо того, чтобы отвернуться от очевидной угрозы, повернуться к закрытому теперь солнцу, этот росток распрямляет свои лепестки.

Женщина поднимает голову и смотрит прямо в глаза.

Мне кажется, они долго, слишком долго ведут какую-то мысленную борьбу, а потом отец отступает.

На шаг, но женщина принимает его за победу. Напрасно. И облегченный выдох, который срывается с ее губ, преждевременный. Я знал, что это тактическое отступление и маневр для удара, но даже я не был готов к тому, что услышу.

— Вы замужем?

— К счастью, трижды разведена.

— Это хорошо, — кивает отец, сканируя ее взглядом. — Не люблю воевать с замужними красивыми женщинами. Их мужья обычно сдаются в плен первыми — иди знай, куда потом их пристроить.

Я ожидаю, что женщина вспыхнет смущением, как и ее дочь. Но на нее, видимо, работает опыт, потому что она начинает смеяться. Легко, заразительно, и как-то… доверчиво, что ли.

И да, немного наивно, потому что это отца не отталкивает.

Она продолжает смеяться, а он не пытается оградить свое самолюбие. Продолжает смотреть на нее, но уже не просто прикидывает расклад — он ею любуется.

Сообразив, что больше мне здесь делать нечего, поднимаюсь с кресла и направляюсь к двери. По-моему, эти двое даже не замечают, что у них были зрители, да решили покинуть.

Совесть немного грызет — все же в ловушку, которая готова захлопнуться, она попала отчасти из-за меня, поэтому, обернувшись, я предлагаю:

— Хотите, я вас подвезу?

— Меня ждет такси.

Что ж, я сделал что мог.

Похоже, кто сегодня и расслабится разок — так это отец. Но ему даже полезно, да и ресторану не повредит — может, что и сломает, но глядишь, увольнять персонал передумает. А вот такси я бы отпустил, хотя, если таксист не дурак, сам через часик уедет.

Почти неделю я дома практически не появляюсь. Клубы, вечеринки, ночевки у друзей, приятелей и мало знакомых людей, с которыми пересекаемся только на пару часов, исключительно чтобы убить лишнее время.

Часто вместе со мной тусит Светка, но когда ее нет, я о ней забываю. Мне кажется, она об этом догадывается, потому всегда звонит первой, даже если я обещаю ее набрать. С ней просто, легко и все можно.

Мы так отрываемся в постели, будто до этого секс долгие годы для нас был под табу.

Пожалуй, то, что у нас происходит, пусть и с натяжкой, но можно назвать отношениями. Она ни с кем не встречается больше, я тоже трахаю только ее. Думать о ком-то еще просто нет сил.

И к лучшему.

Полагаю, я бы выкорчевал из себя занозу, которую ни увидеть, ни нащупать не мог, но она все-таки немного мешала, если бы не внезапный сюрприз.

Голова трещала от музыки клубов, и однажды я решил сделать временный перерыв. Никаких ночевок у кого-то еще, курс домой. Но открыв дверь, застываю на пороге от звука женского смеха. Заливистого, веселого, который узнаю, но настолько не верю в происходящее, что решаю проверить. И вместо того, чтобы подняться в комнату, заглядываю на кухню.

Так и есть. Мать той девчонки. На столе тарелки с весьма сомнительной пастой, бокалы с вином. Мой отец ей что-то шепчет на ухо, а она снова смеется.

Вот уж не думал, что у него имеется чувство юмора.

Да и что женщина, которая однажды ворвалась в его кабинет ураганом и вызвала смерч, так надолго задержится. Я был уверен, что ее давно сдуло ветром.

Но то, что она в нашем доме, указывает на мой просчет и тот факт, что она не просто задержалась, а зацепилась всерьез.

Это первая женщина за восемь лет, которую отец привел в дом.

Первая женщина, которая делит с ним вечер после того, как умерла моя мать.

— Кирилл, — замечает она меня, и судя по улыбке, с которой встречает, все еще не в курсе, кто стал причиной слез ее дочери. — Иди к нам, поужинаешь?

Не дожидаясь ответа, накладывает мне пасту. Немного помедлив, решаю присоединиться — действительно голоден, да и отец, несмотря на непрезентабельный вид, ест с большим аппетитом.

Мне тут же пододвигают поближе тарелку с салатом, где овощи просто крупно порезаны и перемешаны — все, вообще никакой презентации. Недоуменно смотрю на отца.

Нет, здесь без вина так просто не разгребешь.

Наливаю себе, после пары глотков решаюсь попробовать пасту и едва не выплевываю в тарелку. Это не паста, это разваренные спагетти, хотя я не знаю, как можно умудриться вообще переварить этот сорт. А соус, такое ощущение — просто набор специй и соли.

С трудом проглотив, запиваю вином.

Одним бокалом не обойдется — во рту все еще дикое пламя. Но беспокоит это меня одного. Отец, который уволил бы повара за такое издевательство над овощами, с улыбкой соглашается на добавку салата. Отец, который превратил бы повара в фарш за это изнасилование спагетти, умудряется их есть, даже не поперхнувшись.

Он — известный ресторатор, для которого подача — эстетическое удовольствие, а вкус блюда — гастрономический оргазм, с очевидным удовольствием ест блюда, которые проглотить невозможно.

Как будто не ощущает их вкуса.

А может, так все и есть, потому что все его внимание сосредоточено исключительно на женщине, которая успевает не только вести разговор ни о чем, чтобы втянуть в него и меня, но и прикасаться к моему отцу. Украдкой — то накладывая ему добавку, то передавая соль.

Соль, н-да…

А потом она случайно натыкается на мой задумчивый взгляд, и медленно сдувается, как проколотый шарик. Улыбка не пропадает — она просто перестает быть искренней и словно отогревать всех, кто ее замечает. Из глаз пропадают веселые искорки — светлые, просто светлые, да и все. А ее пальцы соскальзывают с ладони отца и прячутся под стол, словно в чем-нибудь провинились.

— Ой, кажется, я засиделась, — она поправляет прическу, бросает взгляд на маленькие часики на запястье и тут же спохватывается, как будто у нас под домом дежурят десятки такси, и ей достаточно только выйти, чтобы уехать. — Прости, Федор, мне пора возвращаться домой. Кирилл, рада была повидаться еще раз и наконец познакомиться.

Ничего особенного, все ожидаемо — как никак, у нее дома две дочери. Но сейчас она не просто уходит, она отступает.

И будет ли это тактикой, как у отца? Сомневаюсь. А он, судя по тому, как сразу мрачнеет, просто уверен, что это не только шаг в сторону.

Поднимается, хотя его бесит ее решение — чувствую, вижу, его злость вполне ощутима. И тем не менее, не удерживает.

Вино он не пил, так что, скорее всего, отвезет ее сам — со скорым отъездом проблемы не будет.

И хорошо ведь…

На кухне становится сразу спокойно, привычно, вкус этих ужасных блюд забудется, едва со стола уберут.

Но я поднимаюсь и иду следом за ними. Останавливаюсь на крыльце, поглубже вдыхаю, медлю пару секунд, а потом срываюсь и спешу к гаражу. Бросив лишь один взгляд на женщину, которая уже смотрит вдаль, на дорогу.

Я знаю, что могут возникнуть проблемы. Но это все херь, в сравнении с тем, как отец смотрел на свою гостью сегодня. Мне было тринадцать, когда мамы не стало, но этот взгляд я отчетливо помню.

И все еще не забыл, какими пустыми были глаза отца все эти годы.

Хрен знает, что она нашел в этой женщине. Хрен знает, почему, сука, она, а не кто-то другой.

Любая другая — я бы принял любую. Даже ту, которая бы меня терпеть не могла, лишь бы она любила отца, а он так смотрел на нее.

Но если он сделал выбор, я не хочу стоять у него на пути.

— Отец, — застаю его уже за рулем, а когда он опускает стекло, говорю: — Если ты хочешь, пусть она остается.

Он не задает ненужных вопросов: осознаю ли я, что даю разрешение не на одну ночь. Отдаю ли себе отчет о последствиях, которые могут возникнуть.

Мы понимаем друг друга без слов.

Киваю и отхожу от машины.