Глава 27

Алиса. Настоящее

Когда-то он говорил, чтобы боялась его, а теперь просит совершенно другого.

Когда-то он предлагал мне бежать, а теперь держит так крепко, словно боится, что я вспомню об этом.

Когда-то он сам ушел от меня, а теперь его шепот как кандалы — не позволяет сделать и шага.

Когда-то его поцелуи сводили меня с ума, а сейчас он будто сам обезумел.

Мы поменялись ролями? Или те роли изначально были не наши?

На глазах у фотографа, объектив камеры которого видит куда больше, чем кажется. На глазах у родителей, сестры и незнакомых людей, он продолжает меня обнимать. Но словно этого мало, словно ему не хватает той дрожи, которую он наверняка ощущает пальцами, которыми сжимает меня, он склоняет голову к моим волосам и делает вдох. Глубокий, медленный, громкий, задевающий что-то во мне за живое, болезненное, хотя, казалось да, давно упокоенное.

— Весна… — его шепот обдает мою шею горячим дыханием. — Даже не представляешь, как мне не хватало этой весны.

— Предлагаешь пожертвовать локоном, чтобы в Испании, как у нас, снова стало четыре времени года?

Его усмешка, как и его пальцы, теряются в моих волосах, которые он начинает наматывать на кулак. С меня тут же слетает показная бравада. Она и без того еле теплилась, а теперь сжимается так же, как пальцы у меня на ногах.

— Что ты…

— Отлично! — слышу радостный голос фотографа. — Уберите волосы больше, откройте это лицо, я хочу его видеть!

Кирилл сжимает мои волосы жестче, заставляя меня невольно чуть запрокинуть голову, и делает движение бедрами, чтобы я еще сильнее ощутила его.

— Не волнуйся, — второй рукой еще больше усиливает захват на моей талии, когда я хочу отстраниться. — Твое лицо — единственное, что я позволю ему увидеть.

Судорожно бьется мысль, что так нельзя, не должно быть, и на нас же все смотрят, наверняка смотрят! Но затихает от очередного движения бедер Кирилла. Это как наказание, попытка доказать, к чему приводит мое сопротивление: чем сильнее я пытаюсь от него отстраниться, тем он становится ближе, бесстыдней.

Ткань платья слишком легкая, чтобы я могла не обращать внимания, что его кожа тоже горит от этих прикосновений.

Но еще можно держаться… как-то было можно держаться, пока новый шепот не пронизывает меня сотней иголок, словно едва вынырнувших из лавы вулкана:

— Не знаю, какой этот бородатый фотограф, но место для съемки он выбрал удачно. Никто ничего не поймет, даже если я сейчас задеру твое платье, отодвину в сторону твои трусики-невидимки и вставлю в тебя свои пальцы.

Я судорожно вздыхаю, делаю еще одну попытку отодвинуться от него, но это так же реально, как убежать от камнепада, который уже осыпается. И приваливает тебя раскатистым эхом:

— Ты ведь в таких же трусиках, в которых была тогда ночью?

Еще одно движение бедрами, едва уловимое, но более напористое, всего на секунду, но достаточно, чтобы он, как и я, успел почувствовать все.

— Да, — удовлетворенный выдох, — в таких же. И, наверняка, уже влажных, не так ли?

Даже если бы я хотела ему солгать — не получится. В горле пересыхает, и вряд ли я произнесу что-то внятное, а мои волосы все еще намотаны на его кулак, чем он без зазрения совести пользуется, удерживая меня возле себя. Заставляя чувствовать не только его желание, но и то, как неспешно, но неумолимо от каждого его порочного слова, от каждого его выдоха, что путается в моих волосах — нарастает мое.

— Отлично! — врывается в мои суматошные мысли голос фотографа. — Последние кадры, готовимся!

Я облегченно выдыхаю.

Еще несколько секунд.

Несколько секунд, и я буду свободна, а потом…

Кирилл снова делает движение бедрами. На этот раз жестче, даже сминая ткань платья. Тянет меня за волосы, заставив обернуться и взглянуть на него затуманенным взором, который я хотела бы спрятать. Тем более, когда вижу откровенный голод в синих глазах. А потом он делает новый ожог своим шепотом, но уже не на моей шее, а практически на губах:

— Если хочешь, чтобы я снова помог тебе кончить, подай знак — оставь дверь в своей комнате приоткрытой.

Не дожидаясь ответа, просто не давая возможности прийти в себя от его наглого предложения и сказать все, что думаю, отпускает меня.

Отстраняется.

И с холодным, непроницаемым лицом, не глядя в мою сторону более, устремляется к фотографу, который внимательно рассматривает новые кадры.

Представляю, что он там увидит.

Что они там увидят вдвоем.

А потом и все остальные, к кому попадут эти снимки.

Прячусь в доме, в уютной домашней одежде и в новой истории. Скользить пальцами по чужим жизнями легче, чем идти по своей.

К тому же, это отличная возможность не думать о том, что меня беспокоит. Не думать о том, что я сама делаю все, чтобы вновь причинить себе боль. И не терзаться мыслями: выдержу ли? Второе падение в пропасть может закончиться не так удачно, как первое.

В первый раз я просто не представляла, что окажусь там, а теперь сама приближаюсь к острому краю и всматриваюсь в клубящую тьму.

Кто я ему? Как и прежде — никто.

Тогда я понятия не имела, что он может уехать. Теперь знаю, что он здесь ненадолго.

Тогда я была уверена, что у нас все серьезно. Теперь знаю, что максимум, который он может мне предложить — игру на быстрое выбывание.

Так же, как всем остальным.

Лучшее, что я могу сделать — это держаться подальше. И не слушать тоненький голосок, который под удары разгоряченного сердца неуверенно предлагает: а может, попробуем? Тем более, что ставки и условия знаем. Главное — остановиться вовремя и не ставить на кон сразу все.

Пульс начинает зашкаливать.

Душно, жарко, страшно от мыслей, которые слишком навязчивы, и которым плевать на то, что будет потом.

Потом — не сейчас. Не попробуешь — не узнаешь. Жалеть лучше о том, что сделал, а не о том, на что не решился.

Десятки каких-то чужих установок, которые пытаются пробиться к моим.

И которые я отметаю.

Пальцы застывают над клавиатурой, мир, который казался ярким и сочным, медленно расплывается, словно беря тайм-аут, пока я не разберусь со своим. Теперь можно сидеть часами, но пока не переключишься на другую волну, не выйдет ни строчки.

Решив встряхнуться, иду в ванную комнату. Но вместо того, чтобы помочь, горячие струи оживляют в памяти ощущения, когда меня обнимал Кирилл. Сильные руки, танцующие по моему телу… шепот, которым он бы вызвал подземного духа — не только дрожь у меня… и взгляд…

Взгляд, который открыто показывал. Мысленно он не просто прикасался ко мне, а уже жестко трахал.

И помимо воли мелькает мысль: интересно, какая у него любимая поза?

И тут же появляется подсказка-видение: мои волосы намотаны на его кулак, он заставляет меня запрокинуть голову, потому что любит не просто держать под контролем, а доминировать. И когда убеждается, что я понимаю это, уверенно прижимается сзади.

Вытираюсь полотенцем так усердно, словно каждая капля воды, что останется на мне, будет напоминать о тех мыслях, которые кружились в моей голове. Взглянув в зеркало, долго смотрю на расширенные, затуманенные зрачки, а потом пишу за запотевшем стекле свою личную мантру: «Нет, не хочу».

Пока она тает, читаю ее сотню раз, проговариваю про себя. Помогает. Облегченно выдохнув, обматываюсь полотенцем, выхожу из ванной и неожиданно впечатываюсь взглядом в Кирилла, который стоит на пороге, прислонившись к открытой двери моей комнаты.

— Что ты здесь делаешь? — подтягиваю на груди полотенце чуть выше. — Выйди, пожалуйста.

Он не двигается.

Лишь его взгляд медленно прохаживается по моим стопам, поднимается вверх, задерживается на моих оголенных плечах, и только после этого смотрит прямо, в глаза.

— Выйди, — начинаю нервничать, хотя понимаю, что с ним лучше срабатывает совершенно иная тактика. — Ты меня слышишь? Убирайся из моей комнаты!

— Твоей… — его губы кривятся в привычной усмешке. — Отец переписал этот дом на меня, когда мне еще было двенадцать. Так что ты в моем доме. И, соответственно, в моей комнате.

Он склоняет голову набок.

— Не знала? Хм… Интересно, в курсе ли твоя мама… — тянет задумчиво. — Знает ли она, что если только я захочу… в любой момент…

Мне становится смешно и легко. Даже несмотря на то, что я в одном полотенце, и он пытается меня напугать.

Но это не страшно, это и правда забавно.

— Вряд ли мама может о тебе так подумать, — говорю, пожимая плечами. — Но теперь я, кажется, понимаю, почему Федор Иванович еще два года назад купил и оформил на нее новый дом.

Лицо Кирилла не меняется, но по прищуренным глаза понимаю, что для него это новость.

— Не знал? Хм… — так же прищуриваюсь, устремляя на него задумчивый взгляд. — Интересно, почему твой отец тебе ничего не сказал. Потому что он мог это сделать… если бы захотел… в любой момент… и…

И замолкаю на пике маленького триумфа, когда Кирилл неожиданно отталкивается от двери, в два шага пересекает комнату и, нависнув надо мной, с резким выдохом обвинительно произносит:

— Блядь… тебе нужно что-то делать с этими дурацкими полотенцами… они слишком маленькие…

— Мне хватает! — возражаю уверенно.

Но моя уверенность меркнет и испаряется, когда я чувствую его ладонь.

Ползущую вверх. По внутренней стороне моего бедра — там, где кожа обнажена, потому что полотенце взяло и разъехалось в стороны.

Да.

Да, прямо там.