Глава 50
Алиса. Настоящее
Поцелуй заканчивается так же внезапно, как и начался.
Кирилл прижимается лбом к моему, и его горячее дыхание сплетается с моим так же крепко, как секунду назад — наши губы.
— Пойдем, — схватив меня за руку, тянет меня к своей бэхе.
И я даже делаю несколько шагов следом за ним, а потом меня это злит. Злит его уверенность, что стоит поманить пальцем — и я побегу. Злит то, что он даже не спрашивает, чего я хочу. Злит то, что он ведет себя так, будто имеет на это какое-то право, а по сути…
— Я никуда не пойду.
Он не реагирует на мои слова, лишь сильнее сжимает мои пальцы, продолжая тянуть за собой.
— Кирилл, — говорю уже громче, — я никуда с тобой не пойду!
Мы останавливаемся всего в паре шагов от машины. Дверь распахнута, будто только и ожидая меня.
Кирилл разворачивается, во взгляде недоумение, словно он удивляется, что я вообще могу говорить. И я злюсь лишь сильнее.
— У меня свои планы на вечер, — говорю, и вижу, как в его глазах мелькает мое отражение-злость. — Если тебе сегодня нечем заняться, это не значит, что я должна что-то менять.
— Ты сама себя слышишь? — выдыхает он, едва сдерживаясь, а его пальцы сжимают мою ладонь еще сильнее, чем раньше, хотя вряд ли он это осознает.
— Слышу, — огрызаюсь я, безуспешно пытаясь высвободиться из захвата. — Это ты не слышишь меня. Я повторяю: у меня свои планы на вечер, и я не собираюсь их менять. Не только тебе нравится хорошо отдохнуть.
— Блядь…
Он медленно выдыхает, придвигается так близко ко мне, что я чувствую, как ходуном ходит его грудная клетка.
— Маленькая девочка, которая цепляется за надуманные обиды, и не хочет видеть очевидные вещи. Где бы я ни был ночью, я пришел к тебе. Где бы ты ни была, я пришел за тобой. Разве не это важно?
Наверное, это все сказки, сказки, которые я пишу. Именно они мешают смириться с реальностью, в которой он меня просто хочет, а я беру то, что мне предлагают. Нет, я не надеялась, что мои чувства взаимны, хотела, но не надеялась…
Но если бы он хотя бы брал их в расчет.
А он снова начинает идти. Не отпуская меня, заставляя идти за собой. Практически подталкивает к отрытой двери, и действительно считает, что все решено. Еще и взгляд… смотрит так же, как раньше — со злостью, словно на дух не переносит меня, а приходится вот возиться.
— Зачем?
Всматривается в мои глаза удивленно.
А я даю себе передышку, чтобы привыкнуть к его колкому взгляду. Поодаль от нас настороженно стоят знакомые байкеры, среди них Лука и Егор. Не вмешиваются, наблюдают за нами, дают выбор мне.
— Зачем это все? — повторяю.
Кирилл на мгновенье прикрывает глаза, а потом бросает отрывисто:
— Потому что ты — моя!
— Твоя — кто?
Медленный выдох, он сжимает мою ладонь так сильно, что я еле выдерживаю боль. Но он вздыхает так, словно больно ему, и после паузы в вечность, наконец отвечает:
— Моя — всё! Так понятней?!
Его слова оглушают и слепят, в горле образовывается странный комок, который мешает хоть что-то ответить.
Его взгляд проникает в меня, выворачивает наизнанку и заставляет меня обнажить свои страхи:
— Но через неделю ты уедешь в Испанию…
Он молчит.
И это самый громкий ответ из возможных.
— Ты проводишь ночи с другой и пытаешься убедить меня, что это неважно, — произношу едва слышно, хотя на самом деле кричу. — Ты собираешься вернуться в Испанию, и предлагаешь мне думать, что это тоже неважно. А что важно, Кирилл? То, что мы с тобой трахнемся? Если понравится, то несколько раз? Завершим, так сказать, ритуал? Поставим галочку «сделано»? Это важно?
Он отпускает меня. Зарывается пятерней в свои волосы, взъерошивает их. Терзает меня сапфировым взглядом, который сейчас чернее подкравшейся ночи. А потом выдыхает, как-то устало. Одновременно со мной — здесь мы тоже синхронны.
— Знаешь, в чем твоя главная ошибка? — его губы раскалывает знакомая усмешка, к которой я хочу прикоснуться так сильно, что прячу руки за спину. — Ты цепляешься за прошлое и за будущее. И посылаешь к херам настоящее.
— Мои ошибки тебя не должны волновать, — отвечаю я на эмоциях. — Даже если я и сделаю их, это не преступление, всегда можно себя оправдать. Ты же постоянно так делаешь.
Он проходится по мне взглядом, словно что-то прикидывая.
Обходит бэху.
Останавливается, чтобы еще раз взглянуть на меня.
А когда я на его молчаливый вопрос хлопаю дверью машины, кивает.
— Может, ты и права, — усмехается. — Может, маленькой девочке действительно еще нужно время, чтобы выйти из своего зазеркалья.
После чего садится в машину и уезжает.
Я все сделала правильно, отстояла свою точку зрения, не бросилась к нему по первому зову, но отчего тогда на душе так тоскливо? Выворачивает так, что боль уже не фантомна, а мой взгляд не хочет отлипнуть от черного пятна, которое уносится в ночь.
И даже скорость, с которой мы несемся в бар Гнома не помогает. Не радует и атмосфера, знакомые, смех и шутки. Нет, я тоже смеюсь, пью коктейли, но не чувствую удовольствия от того, что сделала все по-своему, что могу делать так, как хочу.
Обвожу взглядом бар, улыбаюсь кому-то в ответ, заказываю новый коктейль, который почему-то не помогает расслабиться.
И бьется мысль: «А действительно ли я сделала так, как хочу?»
Ребята, братья, гонки, веселье — это часть моей жизни, но все это будет и после. А Кирилл…
Мне страшно, до чертиков страшно, и я его ненавижу за то, что не пропадает из мыслей. За то, что уехал, но рядом, остался. За то, что я не могу без него. За то, что понимаю теперь: мне плевать.
Плевать на то, кто был до меня. Плевать на то, что он не сказал тех слов, которых ждала. Плевать на то, что я знаю, как без него будет больно, потому что уже эту боль проходила. Эта будет гораздо сильнее, я знаю — и снова плевать.
Потому что он прав.
Прошлое, будущее — я смотрю на шаги назад и вперед, но не двигаюсь в настоящем. Потому что мне страшно.
Мысль о том, что он скоро уедет, даже после всего, съедает меня изнутри. Не было заверений, что он останется, не было приглашения поехать с ним — он просто просил меня быть в его настоящем.
А я отказалась, испугавшись того, что будет потом, без него…
Но неделя с ним — без него пугает сильнее.
И за этот страх я тоже его ненавижу. Потому что люблю слишком сильно. Так сильно, что умолкаю на полуслове, слепым взглядом смотрю на своего собеседника — Матвей. О чем мы с ним говорили — не помню.
— Прости, — соскальзываю с барного стула. — Прости, что тебе снова досталось, и…
— Да пустяки это, — отмахивается с улыбкой. — У нас с прошлого раза с твоим братом осталась недоговоренность.
Он добрый, хороший, все понимающий. Он мне нравится, и возможно даже, у нас с ним могло получиться, но…
— Прости, — повторяю. — Он сказал правду: он мне не брат.
И, не оглядываясь, не прощаясь ни с кем — не хочу терять ни минуты — иду к выходу. На улицу, в ночь, в ветер, который встречаю с радостью, потому что он дует в спину, и тоже меня подгоняет. Мы с ним заодно.
— Малая, — окликает меня Лука, который выходит из бара следом за мной.
Всматривается в мое лицо, а потом кивает на байк:
— Поехали — нам по пути.
— Ты уверен? Все ведь еще остаются…
— Главное, чтобы была уверена ты, — усмехается, взъерошивая мои волосы своей пятерней, прижимает к себе, дает минуту успокоиться, еще раз подумать. — Ну что?
— Поехали.
Возможно, я ошибаюсь.
Принимаю делаемое за действительное.
Но и на черной дороге, и в каждом отсвете светофора, и в блестящих витринах я вижу одну бегущую строчку, которая отбивается в сердце: «Ты мое — всё. Так понятней?!»
Дом спит.
И так даже лучше.
Так лучше, что никто не видит, как сильно дрожу. Никто не скажет слов, которые могут остановить.
И никто не видит, как медленно и иду не к себе в комнату, а совершенно в другую.
Ну вот…
В мыслях проносится прошлое — злая усмешка Кирилла… издевка по поводу моих пухлых пальцев, которые никто не захочет поцеловать… его колкая фраза «никто», которую я пронесла через несколько лет… наши сумасшедшие поцелуи в гостиной… его отъезд без каких-либо объяснений…
Предупреждение, проверка, возможность шагнуть назад — туда, где спокойней…
«Ты мое — всё. Так понятней?!» — снова проносится в мыслях.
Застыв у закрытой двери, я в последний раз оглядываюсь, опасаясь, что меня кто-то застанет.
Сердце стучит, словно сошло с ума вместе со мной, но отступать слишком поздно.
Я знаю, что если не сделаю этого, если сейчас не войду, больше уже не решусь. Не решусь, а медлить нельзя, не смогу, я просто не выдержу…
Пальцы дрожат так, что мне далеко не с первой попытки удается опустить ручку вниз и открыть эту чертову дверь.
Делаю шаг в темную комнату, а на самом деле падаю в глубокую пропасть.
Страшно, так страшно, но я не могу отступить.
Тихо, чтобы никто не проснулся, закрываю за собой дверь и, прислонившись к ней, позволяю себе секундную передышку, чтобы хоть чуть успокоиться, чтобы я могла хотя бы что-то внятно сказать, хоть как-то объяснить хозяину комнаты свое внезапное вторжение ночью.
Конечно, он все поймет. Поймет и без слов. Но бессмысленно надеяться, что он упустит такую возможность поиздеваться надо мной лишний раз.
Пусть…
Пусть говорит что угодно, главное, чтобы не выгнал, чтобы он согласился. И потом, то, что я хочу ему предложить — еще один повод унизить меня, разве не так? Поэтому он не должен мне отказать.
Прикрыв глаза, медленно выдыхаю.
Сейчас…
Сейчас я решусь и добровольно приближусь нему…
Но когда открываю глаза, вижу напротив себя темный силуэт, и понимаю, что он снова настиг меня сам.
— Маленькая Алиса заблудилась в своем зазеркалье? — слышу насмешливый голос.
Молчу, чтобы не сорваться в ответ.
Нельзя.
И его это настораживает куда больше, чем мое появление.
— Что ты надеялась найти в моей комнате? — спрашивает уже без тени усмешки.
От его голоса холодно.
Так холодно, что страх отступает.
И сделав шаг, я прикасаюсь руками к горячему обнаженному торсу мужчины, которого ненавижу, и откровенному ему признаюсь:
— Тебя.
И тут же, чтобы не передумать, поднимаюсь на носочках и прикасаюсь своими губами к его.
Он медлит.
Не отвечает и не отталкивает, и я обнимаю его за шею, заставляя склониться, чтобы он стал чуточку ближе ко мне, чтобы ответил, потому что я все равно никуда не уйду.
Не уйду.
И когда его пальцы зарываются в мои волосы, я понимаю, что выиграла, что у меня получилось.
И моим первым мужчиной станет именно он — мой самый страшный кошмар.