Глава 52

Алиса. Настоящее

— Не представляю, как я посмотрю им в глаза, — пытаюсь вырвать свою ладонь из захвата Кирилла, но он не пускает.

— Легко, — усмехается, сплетая наши пальцы сильнее. — Вместе со мной.

Вздыхаю.

Да, я все понимаю. Я — взрослая девочка, и по сути могу делать все, что хочу, даже провести ночь с мужчиной…

Но когда эта ночь проходит в одном доме с родителями…

И хотела же ночью уйти — не пустил.

Бросаю на него укоризненный взгляд, а он усмехается — сыто, довольно и как-то тепло, даже стыдно с ним ссориться. А еще тут же вспоминается эта безумная ночь. Его прикосновения — всюду, жадные, нетерпеливые. Его губы — терзающие, ненасытные, поглощающие мои бесстыдные стоны.

До сих пор не верится, что это произошло, что он и я… И не верится, что я могла лишить себя этого.

Если бы не пришла, если бы спасовала, если бы спряталась за обидами прошлого, если бы моя злость оказалась сильнее любви, и я бы захотела ему отомстить. Иногда месть кому-то другому — это изощренная, тонкая месть самому себе, которую ты уже не простишь.

Мы уже минут десять стоим у закрытой двери его комнаты, но все равно мне нужно еще немного времени. Прижимаюсь лбом к его груди, и чувствую, как его руки обволакивают меня словно коконом, в котором не страшно.

Так было и ночью. Пока мы принимали с ним ванну, и я не знала, куда спрятать пылающее лицо. А он меня обнимал. Обнимал и целовал родинку у меня на лопатке, шепча, как давно об этом мечтал.

И шепот, и руки, которые прикасались так нежно, что все внутри меня трепетало, заставили наконец-то расслабиться и начать привыкать. Да, мы вместе. Пусть на какое-то время, но пока он не собирается меня отпускать.

Не пустил, когда вышли из ванны. Только довольно усмехался, нахваливая свои полотенца, мол, они так красиво подчеркивают мои стройные ноги. А еще мне к лицу его футболка, в которую пришлось облачиться.

— Как для тебя покупал, — хмыкнул он.

А когда я отвлеклась и залюбовалась им — толкнул на кровать.

— Тебе нужно чуть-чуть отдохнуть, — заявил упрямо и как-то так уверенно, что я согласилась.

Закрыла глаза, придвинулся ближе, а он меня обнял, и… все.

И вот теперь утро, все в доме проснулись и вышли из комнат. Все, кроме нас.

— Алиса, — он обхватывает мое лицо, заглядывается в мои глаза и опять улыбается. — Помнишь, что я тебе сказал?

Я сразу понимаю, о чем он.

Киваю.

— Это самое важное, — убирает мне за ухо прядь волос. — А они привыкнут и примут.

— Все сложнее, чем тебе кажется, — вяло сопротивляюсь, хотя его убежденность постепенно передается и мне.

— Все куда проще, чем ты думаешь.

Он толкает дверь, подмигивает и заставляет идти за собой.

Вниз, по лестнице, которая сегодня кажется слишком короткой. Потому что с каждым шагом я все ближе к тому, чтобы вскрылся наш с Кириллом секрет. А может, они уже знают? Заглядывали ко мне в комнату, увидели, что меня нет, и так как я из дома не выходила…

— Как душно, — делаю маленькую остановку перед тем, как предстать перед всей нашей семьей.

— Примем прохладный душ — все пройдет, — заверяет Кирилл.

И все.

Два шага.

И мы заходим на кухню.

Мы довольно редко собираемся вместе. Но сегодня, видимо, не только у нас особенный день. Мама, Федор Иванович, Полина и даже Славик…

О чем они говорили до этого, понятия не имею, но с нашим появлением наступает полная тишина. А мне вдруг становится все равно. Действительно все равно, даже если я увижу в их глазах жалость или осуждение. Может быть, потому, что чувствую, как, продолжая держать меня за руку, Кирилл поглаживает мою ладонь большим пальцем. Может быть, потому, что я просто устала бояться.

Я сделала выбор. И даже если ошиблась, это мое. Мое — всё.

— Доброе утро, — роняет Кирилл, подталкивает меня к свободному стулу. — Тебе капучино или ту гадость, которой ты меня угощала?

— Я тебя не угощала, — принимаюсь оспаривать. — Я делала для себя, а ты выпил.

Улыбается.

Склоняется надо мной, целует в макушку, делает глубокий вдох и спокойно направляется к кофе-машине.

— Значит, капучино, — принимает решение.

А я и не спорю.

С трудом отвожу взгляд от его спины, и встречаюсь со взглядами наших родных. Мама улыбается, но то и дело встревоженно посматривает на Кирилла. Да, мам, я тоже боялась. Но я так хочу.

Мне кажется, она меня понимает, понимает по взгляду, потому что я вижу, как она сжимает ладонь хмурого Федора Ивановича.

А Полина… не хочу смотреть на нее, заставляю себя, чтобы лишний раз убедиться — не прошло, не отпустило ее. Бледная, кусает нервно губы, дышит так тяжело, что даже я, хотя мы сидим далеко, слышу ее дыхание.

А потом она резко поднимается, практически подскакивает со стула и заявляет:

— Славик, поедем домой. Помоги мне собрать вещи. Мне кажется, мы загостились. Не хочу смотреть, как кто-то своими руками уничтожает себя. Мне волноваться нельзя.

— Не поможет, — холодным тоном, не оборачиваясь, не считая нужным даже взглянуть на нее, говорит ей Кирилл. — У вас же в квартире тоже есть зеркала.

— Мама! — вспыхивает возмущенно сестра. — Мама, ты так спокойна. А он ведь бросит ее! Переспал с ней, и бросит: все, не нужна!

А вот теперь Кирилл разворачивается.

— Какой страшный сценарий, — его губы раскалывает усмешка, та самая, от которой я успела отвыкнуть, из прошлого, когда он умел делать больно. — Тебя ведь такой…

— Без сахара! — перебиваю я.

Он переводит взгляд на меня, и я добавляю:

— Пожалуйста.

Пожалуйста, не заканчивай фразу… Пожалуйста, промолчи… Да, я догадываюсь, что ты хочешь сказать… Но, пожалуйста…

Мне жалко сестру, несмотря ни на что. Жалко, потому что она моя, и я слишком долго любила ее. Но сильнее всего мне жаль мужчину, которого она подставляет. Я не хочу его унижения. Не хочу, чтобы боль ему причинили и мы.

Но он все понимает и сам.

Я вижу это по его короткому взгляду в мою сторону. Понимаю это по тому, как медленно он поднимается из-за стола. И уходит. Один. Не дожидаясь Полину. И не реагируя на ее окрик.

У нас на кухне становится так тихо, что все мы слышим их голоса на улице — напряженные, с накопившимся. А потом заводится машина, и уезжает.

Минута, две…

Полина не возвращается.

Может быть, это не просто бегство куда-нибудь? Может быть, это ее осознанный выбор? Муж, свадьба, ребенок…

Будет ли свадьба?

Не знаю. Полина умеет быть убедительной. Да и Славик ее слишком любит, чтобы не попытаться простить. Даже после разговора, который услышал в беседке. Даже после ее реакции на наше появление вместе с Кириллом. И даже после слов, которые не были произнесены до конца, но зависли, застыли и были так очевидны.

Слова…

Они часто делают больно, даже если их оставляешь себе…

Всю неделю, что у нас остается, я стараюсь быть храброй и не сломаться, пока у нас с Кириллом еще есть наше время вдвоем. Я не единожды слышу его разговоры по телефону, когда он связывается с Испанией — контролирует бизнес, что-то уточняет, советует, и да, обещает скоро приехать.

А еще один раз я слышу другой разговор. Тоже с Испанией, но другой. Это было понятно даже без знания языка, достаточно было просто взглянуть на Кирилла и услышать его отрывистый тон, в котором сквозила усталость.

— Приеду — поговорим… Не сейчас… Ты сама не понимаешь, на что набиваешься…

Я начинаю так сильно дрожать, что он меня обнимает, выносит на улицу плед, кутает в него и уходит говорить за дом, уже один-на-один.

Он не знает, что я понимаю язык.

Не знает, что я понимаю, догадываюсь, с кем он общался. Не знает, как больно каждый раз слышать его планы на будущее, в которых не будет меня. Не знает, как трудно ответить на его улыбку, когда после всех этих разговоров он обнимает меня, с такой силой, как будто не желает меня отпускать. И с таким удовольствием, будто не обнимал меня целую ночь.

Наши ночи теперь только вместе.

И там тоже нет места словам.

Взгляды, прикосновения, поцелуи, кипящая страсть, удовольствие, которое растапливает стыдливость. Я беру все, что он предлагает. Учусь, пробую, хочу с ним все, абсолютно.

И нет ничего грязного и неправильного в том, чтобы опуститься на колени перед мужчиной. Если этот мужчина твой. Нет ничего прекраснее, чем видеть, как он с силой сжимает челюсти, когда я робко пробую его языком. И как он наблюдает за мной сквозь опущенные ресницы, сначала наблюдает, потом подсказывает, а потом тоже берет все, что я предлагаю.

И, наверное, нет ничего более смущающего, чем когда он располагается у меня между ног, и терзает меня языком. Мучает, истязает, словно за что-то наказывает или добивается тех слов, которые я заменяю стонами и его именем.

«Люблю» — кричу ему своим телом, когда отдаюсь.

А губы молчат.

Но однажды слова все же срываются…

Мы просто лежим с ним вдвоем, у него закрыты глаза, а я смотрю на него, пытаясь запомнить каждую черточку, каждую родинку, даже маленький шрам на боку. И эти татуировки, по которым мне нравится скользить языком — крылья, воин, лучи уставшего солнца, и то ли оперение, то ли чешуя у запястья, так до сих пор и не знаю.

Вожу по ним пальцами, не могу перестать, по каждой линии, по каждой кривой причудливого узора. А когда кладу голову Кириллу на грудь, чуть ниже, чем крылья, он неожиданно говорит:

— Когда мама заболела, мне было двенадцать. Я тогда не особо понимал, насколько серьезна ее болезнь. У нас были деньги, много денег, я был уверен, что отец может купить любого врача, любое лекарство, и мама поправится…

Я застываю.

Его рассказ куда более откровенный, чем те слова, которые я не решаюсь сказать. И да, он конечно, гораздо сильнее меня, потому что делится тем, что все еще не отболело, болит.

— Но мама таяла с каждым днем, она ускользала от отца, от меня… Помню, как мне было страшно, когда я увидел ее… Меня какое-то время к ней не пускали, наверное, она не хотела… А потом решила со мной попрощаться…

Обнимаю его, крепче, крепче, пусть пройдет через этот момент не один.

— Когда я увидел ее, я понял, что врачи не помогут, бессильны. Как и отец. И я начал молиться. Знал всего несколько слов, постоянно сбивался, но каждый день, утром и вечером… это стало моим ритуалом. А еще я забился со всевышним: если стану паинькой, примерным таким положительным мальчиком, то мама поправится… А когда наш уговор не сработал…

Он ласково проводит по моим волосам, наматывает на кулак одну прядь, тянет к себе, делает вдох и после паузы продолжает.

— Первыми я набил себе крылья… Я перестал в Него верить, но она продолжала, даже тогда, и я хотел, чтобы ей было проще летать. Чтобы когда она окажется среди облаков, у нее уже были крылья, чтобы ей не пришлось их ждать…

Я слышу сухую усмешку, и, приподнявшись, целую черные крылья.

— Я ждал, что она придет хотя бы во сне. Не вернется, я понимал, но ждал, что ее отпустят хотя бы так, чтобы я еще раз увидел ее… Она не приходила… И я набил себе воина и лучи солнца, на которые он замахивается мечом…

Я склоняюсь над его плечом и целую черные линии там. Снимаю его боль, забираю себе и вскрываю воспоминания дальше.

— А позже, — Кирилл поднимает ладонь, задумчиво крутит ее перед глазами, будто видит впервые. — Позже я набил это крошево, из перьев, чешуи — все равно, что это и как выглядит. Из смеси бесполезного, из того, что маме уже не поможет…

Я приподнимаюсь, беру его руку в свою и скольжу губами по запястью. С виднеющимися венами, со скрытой историей, с тайной, которой он поделился со мной.

— Я всех ненавидел, и того, кто не принял мой уговор, и отца… Ему несладко со мной пришлось. Я перестал пытаться стать хорошим мальчиком — для чего? Я изначально им не был, а моя попытка все равно провалилась. Отец привык, меня все устраивало… Мне нравилось так. Без обязательств. Без чувств. Когда деньги снова что-то решали.

Той же ладонью, которую я целовала, он обхватывает мой затылок, заставляет склониться к себе. Удивленно качает головой, чему-то улыбается, грустно и одновременно счастливо. Зачем-то проводит по моим щекам пальцами и, заставляя склониться еще ниже к нему, выдыхает мне в губы:

— А потом появилась ты. И случилось невероятное. Хорошая девочка полюбила плохого мальчика. А он так испугался, что снова начал что-то чувствовать, что едва не погасил ее свет…

И я не выдерживаю.

Так же, как он, оголяюсь.

И за секунду до того, как наши губы встречаются, успеваю шепнуть:

— Эта девочка до сих пор его любит.