Глава 29. Лиза

– Это был твой парень? – голос Фила разлетается эхом по почти пустой улице. Мы смотрим друг на друга как старые враги притом, что врагами-то мы никогда и не были. Я-то уж точно. Открываю рот, чтобы ответить ему, но так и не придумала, что именно. «Да» будет звучать как вранье, и Шахов обязательно это поймет, «нет»… Какое вообще ему дело? Облизываю губы на самом ветру. Я могу скрыться в подъезде и ничего не отвечать. Имею на это полное право, но отчего-то стою на холоде и нагло пялюсь на Филиппа. Он в майке, а поверх хлопковая рубашка. Джинсы, массивные ботинки цвета «Кэмел». Он выглядит как американский парень из музыкальной группы. – Ну и что вы стоите здесь? – слышу скрип подъездной двери и бабушкин голос. Она говорит рассерженно. Оборачиваюсь и обмираю. Этого еще не хватало. Бабуля знает про Филиппа, но… Не знает Филиппа. Сердце обрушивается в пятки, как камень со скалы в самую пучину. Теряюсь и глупо моргаю. – Я кричу вам из окна, но никто меня не слышит. Это… – кивает на Шахова. Застываю и молюсь. Не хочу, чтобы бабушка узнала, кто перед ней стоит. Когда мы искренне кого-то любим, меньше всего желаем им доставить боль и страдания, – … Илья? Филипп сводит брови, на меня взгляд свой переводит. В нем появляются озорные черты. Я медленно и незаметно качаю ему головой. Пусть даже не думает! – Проходите! Я печенье Лизино любимое испекла. Внучка столько о тебе рассказывала. Давай-давай, – зазывает рукой, а Филипп, пожав плечами, и впрямь идет к моему подъезду. Илья? Серьезно? Они совсем не похожи. Когда за нами захлопывается металлическая дверь, начинаю чувствовать себя в ловушке. А еще мне придется врать бабушке, глядя ей в глаза. Ведь я ни за что и никогда не признаюсь, что парень, который использовал меня и выкинул на улицу как котенка, идет за ней, чтобы съесть приготовленное ею печенье. Правда, Шахов вряд ли притронется к домашней еде. Его уровень – рестораны Мишлен. – Лиза, покажи Илюше, где у нас можно помыть руки, а я пока чай разолью. Илюша… Я не ругаюсь скверно, но сейчас ох как хочется. И снова из-за Шахова. Тот не улыбается, но ощущаю его издевательскую радость. Он поджаривает меня ею, как на газу. – Ты не должен был соглашаться, – цежу сквозь зубы. Я подошла слишком близко к Филиппу, чтобы никто не услышал. Чувствую тепло его кожи, знакомый аромат, я даже чувствую его силу, которая витает в крошечной ванной комнате и заполняет ту до самого потолка. – А я и не согласился. Шахов медленно моет руки. Я наблюдаю, как он потирает ладони, как выступают вены на тыльной стороне. Этими руками он прикасался ко мне. И это было приятно. Затем Филипп берет в руки полотенце и вытирает. Капли падают на плитку, оставляя темные следы. – Это Илюша согласился. Он и правда такой хороший, что ты все рассказала о нем бабуле? Кстати, как ее зовут? Филипп издевается. Его настроение поднимается вопреки моему, летящему вниз и разбивающемуся о раздражение к этому парню. – Бабушку зовут Оля. Ольга Сергеевна. Илья и правда хороший, и да, я все рассказала о нем. Поэтому через две минуты ты проколешься. – Увидим. Он снова делает это. Улыбается, как мальчишка и, отодвинув меня в сторону, словно я пушинка, выходит из ванны. На кухне пахнет пряной выпечкой и чаем со смородиновым листом. – Лиза, угощай гостя. – А гость точно хочет? – язвительно шиплю. Не узнаю себя. Будто кто-то вселился в меня и прыщет ядовитой слюной. Шахов осваивается. Сам отодвигает стул. Тот старый, и обивка полиняла, но лицо Филиппа остается нетронутым и долей брезгливости. Наверное, в роль Ильи погружается. – Гость хочет, Лиззи… – Лиззи… Как ты ее интересно зовешь, Илюш. Первое печенье падает на стол. Тут же раскрашивается. Мое дыхание сбивается, кислорода не хватает. Я как астматик пытаюсь вдохнуть, но ничего не выходит. Горло истерзано сотнями попыток. – Мне кажется, ей подходит, но… Лизе не нравится. Взгляд Шахова уверенно бродит по мне. Он проникает под платье, под кожу, вторгается и оседает плотным слоем. – Вкусно, – Филипп ест уже третье печенье. Вижу боковым зрением, потому что посмотреть ему в глаза так и не решаюсь. Боюсь сорвусь. Прогоню, нагрублю, заплачу. Я мечтаю, чтобы Шахов перестал вызывать во мне бурю эмоций. – Лиза их очень любит. – И почему сейчас не ешь? – обращается ко мне. Я вспыхиваю. Наши взгляды, наконец, встречаются. В его глазах пляшут чертята, и им весело. Очередная его игра? Новый план? Не добил и возвращается, чтобы закончить начатое? – Тошнит. Дуэль продолжается. Из головы вылетает, что бабушка свидетель, и вопросов можно не избежать потом. Фил отворачивается первым. Я успела прочувствовать победу. Хотя она маленькая и бессмысленная. Он отставляет пустую чашку, салфеткой промакивает губы и искренне улыбается бабушке. Благодарит ее. Выглядит довольно мило. Меня и впрямь начинает тошнить от его лицемерия. – Покажи мне свою комнату, – просит и первым встает со стула, поблагодарив бабушку еще раз. Иду в свою комнату, чувствуя Шахова позади себя. Квартирка кажется ужасно маленькой, и воздуха в ней не хватает. – Смотри, – открываю и приглашаю. Если он выяснит все, может, и оставит меня в покое. Филипп медленно проходит, останавливаясь около меня на секунду. Он выше на целую голову, шире в плечах раза в два. И я силой цепляю крючком воспоминания в своей голове о том, как было хорошо в его объятиях, и выкидываю их. Они возвращаются, как бумеранг. – Это где ты? – берет в руки фотографию в рамке, внимательно рассматривает, словно на самом деле ему интересно. Почти вижу его улыбку. – На выпускном. Скрещиваю руки, прикусываю нижнюю губу. Мы в моей комнате, дверь закрыта. – А это? – Мне десять. Бабушка повела меня в приезжий цирк. Там были страшные клоуны и вонючие обезьяны. С тех пор я против зоопарков, цирков и прочих мест, где за животными не следят, не ухаживают и держат запертыми. Для чего я это все ему рассказываю? – Скажи еще, помогаешь приютам для животных? – Помогаю. Шахов хмыкает как бы говоря «так и знал, все с тобой понятно». На часах десять вечера. – А это ты где? Это ты вообще? Филипп берет в руки мою самую любимую фотографию. Я долго выбирала к ней рамку, потом несколько дней меняла ее местами, чтобы найти лучшее место в моей маленькой комнате. – Это я. С мамой. Она приехала на мой день рождения. Мне исполнялось пять лет, и мама… Подарила мне куклу, о которой я мечтала. Да, маму на ней и не узнать вовсе. Шахов никак не комментирует, но продолжает рассматривать цветной снимок, потрепавшийся от времени. Когда Филипп отставляет, наконец, фотографию, я готова выдохнуть. Сейчас он не выглядит избалованным и жестоким мажором. С таким Филиппом я могла бы подружиться. В следующей жизни или в другой вселенной. – Твой зоопарк? Ой, сорри, ты против зоопарков… На кровати мягкие игрушки. Чувствую себя школьницей, совсем девчонкой. Еще ухмылка Шахова краснеть заставляет. Он вон какой взрослый, почти мачо… А у меня голубой слон около подушки лежит, пыль собирает годами. – Но вон тот бурундук вполне себе. Подарили? – продолжает издеваться. Сама того не понимая, вновь ему открылась. – Зачем ты снова приехал, Филипп? – убираю руки за спину и скрещиваю их. Шахов берет в руки моего любимого бурундука. Как знал ведь. Мнет его в руках, уши ему оттягивает. С ответом медлит и продолжает то посмеиваться, то ухмыляться, как и не слышал моего вопроса. Столько событий сегодня, еще и полдня работы в кафе, и я понимаю, что устала. В секунду опускаюсь на кровать, готовая отключиться по щелчку пальцев. – Ответишь? – без эмоций спрашиваю. – Я не знаю! – выкрикивает и отбрасывает моего бурундука. Беру игрушку в руки и чувствую себя настоящей, провинциальной дурочкой. Я читаю это в пластиковых глазах моего Багги – так зовут милого зверька. Шахов ругается тихо, но я отчетливо слышу грубые слова. Мы разные. Настолько разные, что страшно находиться с ним сейчас рядом. Между нами меньше метра. – Уезжай, Филипп. Уезжай и больше не приезжай. Вон из моего дома. Шахов уходит громко. Я подскакиваю с кровати и устремляюсь к окну. Вижу, как Фил выходит из подъезда, размашистым шагом доходит до своей машины и выключает сигнализацию. Фары дважды моргают, в моих ушах характерный звук. – Нравится? – бабушка входит в комнату и спрашивает. – Кто? – продолжаю наблюдать. Филипп чувствует мой взгляд и оборачивается. Мы смотрим друг на друга через стекло, а потом я резко зашториваю окна. Сердце бьется в припадке, потому что сложно поверить, что Шахов может сейчас сесть и больше уже никогда не приехать. – Кто-кто… Мальчик твой, Илья. – … Нет! – Вот молодежь. Хороший он, только невеселый какой-то, пусть и улыбался весь вечер.