Глава 40. Фил

Удушливый запах лекарств врезается в нос, как только захожу в палату к отцу. Он привычно лежит и смотрит в окно. Постарел, осунулся. Под глазами синяки, а морщины исполосовали лицо. – Привет. Остаюсь у порога. Палата дорогая, лучшая в этой больнице, да и все врачи и медсестры скачут как сайгаки вокруг отца, угодить стараются. Медленно подхожу, слыша скрип подошвы моих кроссовок. – Как ты? – рискую снова спросить. Не то, чтобы наши отношения после смерти мамы стали иными, но после ее похорон наша с папой жизнь разделилась на «до» и «после». Ответа вновь нет, происходит долгая возня. Отец двигается на кровати, мельком посмотрев на меня. – Сказали, что через неделю тебя выпишут. Но нужно будет еще лечиться дома. Работать пока запретили. – Я сам решу, что мне делать, а что нет, – довольно грубо говорит. Наверное, только совсем подонка не тронет такой тон от родного отца. Выходит, я не настолько подонок, ведь мне обидно все это слышать. Даже несмотря на холод в наших отношениях и абсолютную безучастность в жизнь друг друга. На свете нельзя представить себе более далеких людей, чем мы. – Как скажешь, – равнодушно поднимаю и опускаю плечи. Интересно, а Лиза бы продолжала общаться, помогать и быть рядом после такого откровенного пофигизма со стороны родного человека? Наверное, она бы плела что-то про обязательства, родную кровь и прочее. – Можно нанять сиделку, – быстро повернувшись к отцу, говорю и тут же уставился в окно. Там снег пошел крупными хлопьями, и я вспоминаю Новый год. Семейный вроде бы праздник, но в этом году я буду один. Хреново как-то, Шахов. – Иди-ка ты, Филипп. Я устал. И свои проблемы я решу без тебя. Посмеиваюсь с грустью. Даже в одиночестве можно найти плюсы. Например, никто не выносит тебе мозг и не травит глупыми советами. – Помнишь, на Новый год ты привез живую елку? Мы тогда только переехали в дом. Это было тридцать первое декабря, и я поклялся, что не буду спать, чтобы увидеть Деда Мороза? – Хм… – на лице отца мелькает злость, которой я тоже не могу найти причины. Как и оправдания. – Было классно, – заключаю. – Не живи прошлым. Смотри в будущее. – Как скажешь, пап. Он вновь посмеивается, а следом начинает кашлять. Его горло раздирают хрипы, и я понимаю, что таким жалким не видел отца никогда. Из палаты выхожу убитым. Мы пробыли с отцом не больше пяти минут, а состояние как после трех боев подряд. Мышцы потрескивают, голову сводит болью. Вопрос о наших отношениях все же крутился на языке, но я, как мальчишка, боялся не столько его задать, сколько услышать правду. Ответ «разлюбил» разбил бы меня в кровавое месиво. Лучше остановиться на том, что мы слишком разные и наши пути разошлись. Спускаюсь по лестнице, игнорируя лифт. Мне нужно дать нагрузку, выбить из себя слабость, которая угнетает. Внизу на ресепшене встречаюсь взглядом с Аленой. Жена отца при параде. Хоть сейчас прямым рейсом в Дубай. От сладости ее духов, что слышны за километр, сжимается челюсть. Интересно, она также вычеркнула свою дочь из жизни, как мой отец меня? А психологи говорят что-то про безусловную любовь… Напиздели, походу. – Мне очень жаль, Филипп, что отец так с тобой поступил… – говорит слащавым голосом, вызывая у меня диабетическую кому. Тошнит от ее притворства. – Вы о чем? – А он тебе не рассказал? Как же так… Еще и актриса из нее херовая. – Альберт собирается вычеркнуть тебя из завещания. Алена прикрывает рот ладошкой, на которой идеальные красные ногти, и часто моргает. Другая рука накрывает мое плечо, и я дергаюсь, словно через меня пропустили ток на стуле для смертников. Проигрываю ее слова и на смех разбирает. – Да я ни на что и не претендую, Алена… Забыл, как вас по отчеству? Она меняется в лице. Для нее это звучит как оскорбление, ну а я веду плечами и отхожу. Сладкие духи вовсю забили рецепторы, не давая прохода кислороду. Сейчас вечер, и довольно морозно. Снег продолжает падать. Я теперь думаю, что нужно Волку купить ботиночки на лапы. Заколебался каждый раз мыть. Дурак еще любит в какую-нибудь грязь забуриться и меня звать. Ну, вот и компания на Новый год имеется. Я и Волк. Два одиночества, выброшенных за ненадобностью. Ладно я, заслужил, но Жорж… Когда телефон завибрировал в кармане, спину сковал холод. Я в тонком свитере без куртки. От машины быстро в больницу, затем снова домой. Зачем мне верхняя одежда? Прикусываю внутреннюю часть щеки, складывая буквы в слово. И не верю. Сначала она мне написала, теперь звонит. А если не брать? Не отвечать? Это же забудется все? Я смогу ее забыть? Ага, разбежался ты, Филипп Шахов. – Уф, ты почему так долго трубку не брал? – спрашивает, не успел я сказать даже «алло». Уставился на свою машину, которую начинает заметать. – Привет, – мило здоровается. Снежинки, которые падают на мою кожу, мгновенно тают. – П-привет, – свободной рукой прочесываю волосы. Лиза все же мне позвонила. Сама! Первая! – Ты где? – спрашиваю для поддержания разговора. – В ванной лежу. – В смысле? – прищуриваюсь, фиксируюсь взглядом на следах на дорожке, которые тут же покрываются снегом. – Пиппин, а говорил, что я глупая! Сказала же, что лежу в ванной. Без воды, правда. А еще здесь темно. Не думала, что это так прикольно. Только ноги подмерзают, я бы не отказалась от теплого пледа. Что за черт? Пищу сигналкой и заныриваю в салон, который не успел остыть. Минута промедления, и я волнуюсь, как бы Лиза не сбросила вызов. – И что ты делаешь в ванной без воды и в темноте? Мозг дорисовывает картинку. Она соблазнительная до тонны слюней в моем рту, а вот сердце неприятно врезается в ребра от накрывшего испуга за эту тощую задницу. Свои проблемы резко перестали существовать или кажутся плевыми. – Да что ж такое… Ле-жу! – С какой целью? Могу поинтересоваться? – прочищаю горло. Прилагаю силы, чтобы не сорваться на раздраженный крик. С Лизой так нельзя. – Здесь уютно и тихо, а внизу шумно. Они там все так громко разговаривают и орут. Еще этот парень, Коля, совсем мне не нравится. Коктейль был вкусным, но это единственный, крошечный плюс в списке его достоинств, – смеяться начинает, – достоинств… – уже ухохатывается. – Ты… Пьяна? – Нет, ты чего? Разве только чуть-чуть. Вновь этот смех на грани безумного и соблазнительного. Я представляю все в деталях. Почему-то дорисовываю, в чем сейчас Лиззи, какого цвета ее губы, какая прическа. И раздирает невидимый внутренний зверь, когда думаю о ее Илюшеньке. Придурок. – Ты целуешься лучше, Пиппин, – знаю, что прикусывает губу своими белыми зубками, – вкуснее. Хихикает, распределяя мурашки слоями по моей грудной клетке и плечам. – Блядь. Ты чертовски пьяна. – И губы у тебя красивые, знаешь? – игнорирует мой комментарий. – А голос… Голос… Сначала меня пугал, но я привыкла, и он тоже начал мне нравиться. Ты сильный и, вообще, красивый. Боже… Это я все говорю, да? А твое «Лиззи»… Как-то меня назвал так Илья, и всю аж передернуло. Кожу содрали и осыпали пеплом от обращения. Ведь только ты можешь называть меня Лиззи. А остальные.... Остальным нельзя, – строго приговаривает. И улыбаюсь, и перед глазами расплывается все. Снег, здание больницы, люди, снующие туда и обратно, фонари… Мне адски не хватает ее. Ведь только с ней и забываю про свое одиночество. – Малыш… – первый раз зову так Лизу. Во рту тут же приятное послевкусие мятного леденца. Но, блядь, она пьяна, в доме, где есть парни. Они тоже нетрезвые, в этом я не сомневаюсь. Один вообще ее целовал! У него определенно яйца лишние и, как только доберусь, оторву их. – Малыш, – повторяет Лиззи. У нее получается еще вкуснее, – я так хочу с тобой сейчас целоваться. Ой! Что-то падает. Затем шорох, ругательства. И они от Лизы. Доброй, хорошей, порядочной. Правда, еще немного бредовой. – Лиззи, можешь сделать, как я скажу? – А что мне за это будет? – обольстительно шепчет. В паху все твердеет, я беззвучно мычу в кулак. – Пиздюли, если не сделаешь, – грубо ругаюсь. Переживаю, что девчонка ответит что-то и сбросит звонок. Ищи ее потом, а меня мутит от страха за нее. Между нами пара сотен километров. – Грубый ты, Пиппин! Я призналась, что целоваться с тобой хочу, а ты пиз… Это самое! Я смеюсь, меня трясет. Рук не чувствую, педали под ногами утопают. – Адрес знаешь, где твоя ванна стоит? – сворачиваю все в шутку, но мне сейчас по-честному ни до шуток, ни до смеха. Пробки жуткие, дорогая неблизкая, а эта мышка напилась. – Не-а. – Геолокацию сможешь скинуть? – Ты меня заберешь отсюда? – в голосе серьезные нотки прорезаются. Если Лиза начинает трезветь, это с одной стороны хорошо, но с другой – испугаться может. А для меня шок, что я настолько переживаю за чужого человека, что все внутренности спирает и перемалывает в пыль. – Заберу, Лиззи. Ты только будь умничкой, договорились?