БОНУС

Еще семь лет спустя… 31 декабря. Фил. По заметенной дороге въезжаю на территорию нашего поселка и ругаюсь. Сколько денег отдаю на расчистку дорог, а в итоге еду по глубокой колее. Проезжаю дома всех соседей и останавливаюсь у нашего. Машину паркую в гараж, сам захожу через центральный вход. Дверь украшена венками и еще какой-то красной марлей в виде огромного банта. Справа олень, слева сани с гномом. Конечно же, все искусственное, в огнях. Весь дом вообще в огнях, как показывают в рождественских американских фильмах. Только конкурса на лучшее украшение нет. Захожу внутрь. Тепло. Пахнет выпечкой и домом. Из зала виднеется большая ель. Настоящая. Огромная, еле-еле в дверной проем вошла. – Папа! Юлька выбегает из зала и несется ко мне в объятия. Быстрая девчушка, горластая, вредная, упрямая, но до чего же милая. Моя, потому что. Ей четыре года. И уже четыре года, как я папа и семь, как муж. За ней идет Волк. Охранник. Осмелел, не такой трус, как раньше, но и постарел, что уж. Поначалу думал, чтобы в будке на улице жил, а зимой в подсобке, но не смог. Как уши свои повесил, заскулил, я и сдался. – Привет, звездочка, – заправляю светло-золотистые волосы за ушки, к себе прижимаю. Что-то внутри тут же меняется. Становится тепло в грудной клетке, и сил будто бы больше. – Сегодня Новый год, а ты опаздываешь. Хитрая улыбка на маленьком личике напоминает мне маму. Она так же улыбалась. Юлька очень на нее похоже. На маму и на Лизу. От меня в ней лишь… Характер? – Работа, малыш. – Ну ты всегда работаешь! – топает ножкой. Развожу руками. Что есть, то есть. Моя семья ни в чем не должна нуждаться. Волк склоняет голову вбок и скулит. Требует, чтобы почесал. – Мама ругалась уже? – щелкаю по курносому носику. Юлька морщится. Вот так вылитая Лиза. Один в один. – Немного. Скашиваю взгляд на коридор, ведущий на кухню. Слышу родной голос. По телефону с кем-то общается. Она спрашивает, а ответов нет. Значит, собеседник не здесь. – Давай помогу раздеться. Юля снимает шарф, коряво складывает его и в итоге кидает на софу. Пробует снять с плеч пальто, но я для нее слишком большой, а рученки ее мелкие. Она сама мелкая. Дюймовочка. – Теперь иди мой руки, – приказывает маленький командир. Это у нее от прабабушки. Прохожу в небольшую ванную комнату на первом этаже и под зорким взглядом моего юного надзирателя мою руки. Верчу чистые ладони перед ее носиком. Не забываю щелкнуть второй раз. – Молодец. Отдыхай. Замечаю, как Лиза вышла из кухни и подглядывает за нами. Жена изменилась. Не только внутренне, но и внешне. Теперь она более языкастая, уверенности в себе поприбавилось. У нее чутье на то, что нужно исправить, а от чего и вовсе отказаться. Пять лет назад Лиза открыла свое ателье по пошиву вечерних платьев. Я тайно ей помогал. От прямой помощи она наотрез отказывалась. А я напоминаю, Лиза упряма. Пришлось искать другие пути, чтобы дело моей жены пошло в гору. Так и произошло, но в этом и ее огромная заслуга. Моя Лиззи талантлива. Два года назад Лиза остригла волосы. Теперь они у нее по плечи. Выглядит дерзко, сексуально, от прошлой невинной и доверчивой девочки Лиза там разве только редкий взгляд. – Опаздываешь, Шахов, – с вызовом говорит. Смотрит в упор до остановки сердца. Поднимаюсь на ноги – я же приседал, когда с дочерью общался – и двигаюсь вперед, не теряя связи с Лизой. Она больше меня не боится и не думает отступать. Наоборот, вызов в ее глазах приобретает новое значение. Зрачки увеличиваются, заполняя радужку практически полностью. – Простишь? – наклоняюсь. Руки кладу на тонкую талию. Правой ладонью накрываю пока еще плоский живот. Срок совсем маленький, и мы не спешим кому-либо рассказывать. – Я подумаю. Касаюсь губ жены. Теплые, мягкие, такие, что душу продашь за один лишь поцелуй. Углубляю и языком провожу по ее. Перемещаю руку выше, перебираю ребра. Чувствую улыбку на ее губах и слегка прикусываю нижнюю. Одновременно издаем низкий стон. В паху тяжелеет. Толкаюсь бедрами, чтобы жена почувствовала. Дыхание учащается, я утыкаюсь носом в основание шее и слизываю ее запах. Ее кожа бархатная, вкусная. Пахнет персиком, который до сих пор сводит меня с ума. Н-да, секс у нас оху… – О, явился! И почему опаздываешь? И так тридцать первое декабря, а он работает, еще и приходит, когда за стол садиться надо. Наш командир номер один. Отпрыгиваем друг от друга, будто не муж с женой, а студенты на первом свидании, и вот нас застукали за первым поцелуем. Я отворачиваюсь, чтобы прикрыть вставший член. А он, сука, как часовой. Пока пост не сдаст, не упадет. – Мария Петровна, добрый вечер. С наступающим вас. – Да виделись с утра. Ты руки мыл? Лиза хихикает. И как ни в чем не бывало продолжает резать салат. – Мыл. – Точно? Сейчас столько заразы ходит, потом лечи вас здесь всех. – Да мыл я, мыл. – Голос стараюсь не повышать. Еще отхвачу. – Ой, детки… Бабуля уходит. Спрашивается, что заходила? Только поцелуй прервала. Марию Петровну и Геннадия Ильича мы перевезли только четыре с половиной года назад. Сначала они наотрез отказывались покидать их уютную квартиру в своем городе, в котором они прожили всю свою жизнь. Старое поколение, ничего с этим не поделаешь. Все изменила беременность Лиззи. Они побрыкались, поохали и не смогли оставить единственную внучку без поддержки. Переезд дался тяжело. Вещи перевезли за один день, квартиру решили не продавать, но вот душой мои новоиспеченные родственники были там, в своей хрущевке. Последний год они повеселели. Пообвыклись. Им даже стала нравиться Москва. Бабуля радуется роботу-пылесосу, а дед ходит на зимнюю рыбалку. Здесь недалеко есть пруд. А уж сколько у него удочек, больше, чем у меня клюшек для гольфа. Я, как обычный миллионер, должен заниматься гольфом, черт бы его побрал. В общем, живем мы дружно. Только у нас свой дом, а у них свой. Как-то бабуля зашла к нам в спальню в самый неподходящий момент. Все оказалось прилично, на нас были еще трусы, но это уже точно не был скромный студенческий поцелуй. На следующий день я нанял бригаду для строительства небольшого домика на участке. – Когда мы им скажем? – киваю в направлении исчезнувшей в зале бабули. Уже слышу шарканье деда. Последнее время у него проблемы с ногами, нужно отвезти на обследование, но упрямец отказывается. – О чем именно? Киваю на живот Лиззи. Если Юльку мы планировали, то этого человечка нет. Случайно вышло, но я даже рад. – Не знаю. Может, через неделю. Или месяц… – А лучше перед родами, да? – Мне страшно, – берет отрезанный ломтик огурца и отправляет в рот. Я слежу за ее движениями, и в паху вновь как кипятка налили. – Чего? – посмеиваюсь и получаю полный укоризны взгляд. Иногда Лиззи все же та Лиззи – трусишка. – Мне вообще кажется, что они обо всем догадываются. Лиза поднимает на меня испуганные глаза. Вот Мария Петровна как внучку застращала! Подхожу ближе, оглядываюсь. Цепляю ее подбородок, большим пальцем оттягиваю нижнюю губу. В глаза смотрю. Ту ночь вспоминаю. Я же так же смотрел, читал по ее взгляду боль, разочарование, влюбленность… Сейчас все по-другому, жизнь у нас другая, а простить себя так и не могу. – Тебя тошнит каждое утро, ты отказываешь от своего любимого кофе и налегаешь на квашеную капусту. Килограммы в день съедаешь. Я мужчина, и то понимаю, что-то здесь нечисто. Руку на живот Лизы кладу. Там уже бьется сердце моего ребенка. Второго. Это и странно, и чудно, и дико страшно. Вдруг не справлюсь? – Ну и долго ты здесь стоять будешь, пап? Я жду тебя! Играть будем. – Командирша, блин, – тихо говорю жене. К губам вновь тянусь. – Пап! Отступаю, не прерывая взгляда, и руку опускаю, чтобы схватить ладошку моей принцессы. Маленькая ручка сжимает мою, и Юлька тянет меня в зал. От каждого шага ее прядки пружинят. На макушке большой бант, сама в пышном платье. Новый год готовится встречать, но что-то мне подсказывает, в одиннадцать часов вырубится. – Не мешай маме кормить братика, – шепчет так, что соседи слышат. Я опешил. – С чего ты решила, что мама братика кормит? Юлька закатывает глаза. Хитрющие-хитрющие. У меня любовь от сердца льется по всем венам, сосудам и мелким капиллярам. Приятно затапливает, дышать не могу. Но это самое приятное чувство из всех. – Бабушка рассказала. Но это секрет. Лиза. – Один… Два… Три… Считаю вслух. Желаний нет, кроме того, чтобы все были здоровы и все у нас было хорошо. На это хватит последних двух ударов курантов. – Девять… Десять… Фил хлопает шампанским, разливает по трем бокалам. Я не пью, и мне достается детское. По вкусу, как обычный лимонад. Взгляда бабули избегаю. Я правда напугана внезапной беременностью. Не то, чтобы мы так уж сильно предохранялись, но точно не планировали в ближайший год или два. Юлька очень активно растет и забирает все наше внимание, пусть и нянек у нее столько, что с ума можно сойти. – Одиннадцать… Двенадцать! Ура! С Новым годом! Звучит гимн, я выпиваю свой лимонад, Фил шампанское. На меня смотрит, а в его глазах искры. Пульс ускоряется, сердце вырастает в объеме и уже не помещается в грудной клетке. От этого тоже страшно. Разве можно так любить? Любовь и правда не делится, она умножается. Поэтому ее столько много внутри. Я будто взрываюсь от этого теплого чувства. – С Новым годом, моя Лиззи, – шепчет горячо на ушко. Я в мурашках. Слезы близко. Иногда кажется, что я живу в своей мечте. И вот настанет тот день или час, когда я проснусь. Начинаю об этом думать, сразу зябну. Ноги перестаю чувствовать, жилы сводит от холода, а из горла беззвучные хрипы. Фил кладет ладонь на мой живот. Какой раз за вечер – не сосчитать. Смотрит с любовью, уже и говорить ничего не надо. Это он – Филипп Шахов. Тот, кто причинил мне столько боли. Он дарил наслаждение и взрывал мои небеса. Жестокий, молчаливый Пиппин. А я его полюбила. Без лишних слов Фил достает коробочку и протягивает мне. Что-то похожее было, когда он забирал меня в Москву. Руку и сердце у бабушки с дедушкой спрашивал. Романтичный дурак. Открываю коробочку. Думала кольцо увидеть, но там кулон. На вид простой. Тонкая цепочка, изумруд. Теперь это мой любимый камень. Ожерелье Юлианны я бережно храню в шкатулке и часто надеваю. – Переверни, – говорит и целует в висок. Стоит близко. По телевизору песни, праздник, веселье, а я вновь плачу. Чертовы гормоны. Чертов Шахов. «Ты – мое все» – читаю гравировку. И подпись «Ф.Ш.» Дальше перед глазами все расплывается. Довел-таки. – А ты мое, Пиппин, – говорю севшим голосом, словно он и вовсе пропал. В горле зудит, дерет. Фил помогает надеть украшение. Его пальцы горячие, он проводит ими вдоль шеи, считая позвонки. Я боюсь сделать вдох. – С Новым годом, Лиззи. Короткий целомудренный поцелуй, но как обещание большего. Я вижу этого по его взгляду, который очень быстро нырнул в вырез платье и тут же вернулся к глазам. – Так! Переходим к остальным! – чуть громче говорит и хлопает один раз в ладоши, привлекая внимание. Бабушка с дедушкой переглядываются. Они до сих пор стесняются, когда им что-то дарят. Ну, бабушка больше… – Мария Петровна, это вам, – Филипп выносит из кладовой большую коробку, обернутую праздничной бумагой с огромным красным бантом. Там супермиксер. Очередная новинка. Бабушка любит готовить и пристрастилась к различной кухонной технике. – И вам, Геннадий Ильич. Дед почти вприпрыжку несется за какой-то штукой для рыбалки. А у него больные ноги! Глаза светятся, как огни на Кремлевской елке, а слова, вылетающие из его рта, больше похожи на восторженные возгласы. – Ну… Черт возьми! Ух! Я прям завтра… Да. Ты видела? – обращается к бабушке. Та закатывает глаза. Мы с мужем переглядываемся. Затем я ловлю быстрый взгляд бабушки. Понимаю, она все знает. Хорошо, что общий свет выключен, иначе на моих щеках можно жарить блины. Я еще помню, как она случайно зашла к нам в спальню и стала свидетельницей начинающегося секса. Я была без лифчика, Фил наклонился к моей груди. А его ладонь уже пробралась за резинку моих трусов. В общем, неделю с лишним мы с бабулей не пересекались. Мы с Филиппом тоже получаем свои подарки. Еще какое-то время сидим за столом и расходимся. Бабушка с дедушкой идут в свой, построенный специально для них на участке, а мы поднимаемся к себе. Юля заснула за час до курантов, и Фил отнес ее в детскую. Перед тем как зайти к нам, останавливаемся у ее двери, заглядываем. Малышка мирно спит, чуть приоткрыв ротик. Она в праздничном платье, а не в любимой пижаме с единорогами. Сердце приятно жжется внутри. От него сотни лучей исходят, согревают. – Она самая лучшая, – Фил стоит за спиной и накрывает руками мой живот. Поворачиваю к нему голову. Губы близко, и мы целуемся. На фоне гремят салюты, и от них не спасает никакая шумоизоляция. Дыхание становится густым. Руки Шахова бродят по моему телу, то щекочут, то сдавливают. Он целует мою шею. Тонкая кожа чувствует каждый микроукус, а когда горячий язык оставляет влажную дорожку от плеча до мочки, выдыхаю, простонав имя мужа. Мы вваливаемся в нашу спальню. Здесь темно, но фонари на улице освещают часть пространства. Да и оба знаем каждый сантиметр комнаты. Голод накрывает с головой. По венам бурлит возбуждение. Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю пуговицу за пуговицей на рубашке Фила. Получив доступ к его телу, любимым кубикам, провожу по ним. Поглаживаю. Трогаю плечи и сжимаю их. Рычать готова. Такое все мое. Любимое. Желанное. Филипп помогает мне избавиться от платья, оставляя в одном лифчике и трусах. Осматривает с хмельной улыбкой и подталкивает к кровати. Разворачивает к себе спиной и тесно прижимается сзади. Я чувствую напряжение в его паху, которое упирается в ягодицы. Закусываю губу и постанываю. Наш секс стал другим. Быстрым, но более взрывным. Шахов дает смачный шлепок, я шиплю и прогибаюсь сильнее в пояснице. Снова шлепок, следом мягкие поглаживания. Когда я оказываюсь на кровати на четвереньках, Фил входит в меня сзади на всю длину. Лифчик болтается на поясе. Шахов одной ладонью накрывает грудь и чуть сжимает. Может сильнее, но знает, в беременность она стала более чувствительной. Мне может быть больно. Толкается бедрами и останавливается. Я ладонями упираюсь в матрас и двигаюсь навстречу. Каждая клеточка в моем теле искрит. Между ног пульсирует удовольствие, и оно нарастает с каждым толчком. Сжимаю член мужа внутренними мышцами, и мы одновременно стонем. Темп бешеный. В спальне звучат пошлые звуки, наши ахи, слышно хриплое дыхание. В унисон. Фил тянет меня за волосы на себя. Я сильней прогибаюсь в пояснице, но плечи соприкасаются с его. Одна рука Шахова накрывает лобок, ласкает меня снизу. Другая на левой груди. Бьемся телами, пока не взрываемся одновременно. Кожа влажная, по внутренней стороне бедра медленно стекают струйки спермы. Я устало опускаюсь на заправленную кровать, а Фил ложится рядом. Восстанавливаемся. Я наполнена жаром, и он доходит до кончиков пальцев, до макушки, до каждого уголка моего тела. Страсть, любовь, нежность, счастье, благодарность. Все это вместе и по отдельности. Мой муж как-то в интервью одному известному бизнес-изданию на вопрос, кем он восхищается, ответил: «своей женой». Не знаю, почему он так сказал, но вот я восхищаюсь им точно. Из озлобленного мальчика, закрытого на все замки ото всех и от всего он вырос в настоящего мужчину. Хорошо отца, замечательного мужа. Да, в чем-то Филипп остался прежним. Неразговорчивым, малоулыбающимся, довольно грубым и резким. Фил, как и раньше, посещает закрытые бои. Там, где он может вытащить свою черноту наружу. А она есть у всех, даже у меня, но мой мужчина научился с ней жить и справляться. А потом он возвращается домой, ко мне и Юльке. Довольным и спокойным. – Мама писала. Поздравляет с Новым годом, – шепчу в тишину. Филипп выводит узоры на моем бедре. Щекотно, но я не смею шевелиться. – И все? – Ну да. Отдыхает на островах с новым мужем. Кажется, она и правда счастлива. Фил молчит. Знаю, муж терпеть не может мою мать и имеет на это право. Но я благодарна ему, что ни разу он позволил себе высказаться в ее адрес нелицеприятными словами. – Хочет приехать к нам в гости в конце месяца. Ты не против? – Да пускай приезжает. Перед тем как лечь спать, кладем подарки под елочку. – Я не подарила тебе еще свой подарок, – из гардероба выношу небольшую коробку в подарочной упаковке. Там в рамку вставлена фотография пятилетнего Филиппа. По обе стороны от него Юлианна – мама – и Альберт – отец. Все улыбаются. На заднем фоне елка. Это одна из самых счастливых семейных фотографий семейства Шаховых. На реставрацию старого снимка ушла неделя. Каким бы спокойным ни был тон Фила, когда он вспоминает отца, я знаю, что Филипп его любил. И маму. Очень-очень сильно. Но все детские воспоминания хранятся только в его голове. Пора одно из них вытащить и поставить на полку, где уже есть фотографии нашей новорожденной дочери, ее первые шаги, семейная с дедушкой и бабушкой. Фотография Волка и подобрыша Фила, наша с Филиппом свадьба, прошлый Новый год и мой двадцать пятый день рождения… – Мне кажется, ты уже сделала самый лучший подарок из возможных, – горячая ладонь опускается на мой живот, – до этого был другой. Но тоже самый лучший. Намекает на Юльку. – Смотри, Шахов, еще привыкнешь к таким подаркам, – посмеиваюсь. Сон почти накрыл меня. – Я не против. – Люблю тебя, Пиппин. – И я тебя, Лиззи.