ЭПИЛОГ

Около трех лет спустя… Аккуратно отпариваю платье из тонкого шелка, которое сама себе и сшила, и не могу поверить, что моя задумка удалась. Летящая юбка, не скрывающая изгибы тела, но и не сильно облегающая. Широкие рукава и V-образный вырез на груди. Здесь не предполагается лифчик, но постаралась сделать так, чтобы никто об этом и не догадывался. Я не показывала его Филиппу. Ни одной фотографии или крошечного видео. Все держала в тайне. Поэтому перед его сегодняшним приездом волнуюсь как никогда за последние годы. – Лизка! Твой приехал! – громко кричит бабушка из кухни. Сердце взрывается у меня в груди, как салют в новогоднюю ночь. – Ну прям жених… И кому такой достанется? Останавливаюсь в дверях. Пульс зашкаливает и проламывает все допустимые отметки здорового человека. Каждые выходные! Каждые! Спускалась к Филиппу, как только он припарковывал своего монстра у нас под окнами. А сегодня… Я жду его, пока Шахов поднимется и нажмет кнопку звонка. Ладони потеют в ожидании. И кажется, что Фил и не появится здесь. Так долго тянется время. Раздается короткая мелодия дверного звонка, и я вскакиваю с кровати. – Добрый день, – слышу его голос. Он будто бы стал ниже. Взрослее. – Ты ж мой хороший… Еще и с цветами! Сердце уже бьется в горле. Упорно прокладывает себе путь на волю. В моем теле ему становится тесно. От незнания, что же делать дальше, рассматриваю привычную мне обстановку комнаты. Сколько ночей я здесь провела? Все родное, знакомое. Кресло в углу – Фила. Он любит на нем сидеть, когда приезжает ко мне. На столе какие-то бумаги – забыл в прошлый раз, потом просил меня сфотографировать и переслать. По телефону его тон был деловым и сексуальным. Пальчики поджимались, а улыбка светилась на лице весь вечер. В груди томилась жажда, в животе – возбуждение. Да, теперь я знаю, что это такое. Ну, не здесь, в этой комнате и на этой кровати, а когда нам удавалось выбраться вместе в Москву. В те дни мы почти не спали. Дико скучали друг по другу, как никто в этом мире. Целовались, занимались любовью… Трахались. – У себя? – Филипп тоже немного нервничает. Редкость на сегодняшний день. Он весь такой солидный, бизнесмен ведь. Какой-то там известный журнал назвал Филиппа Шахова самым молодым и успешным. Было еще слово перспективный, со стальной хваткой и с тонким чутьем. – Да, – бабушка шепчет. Будто стены не тонкие, а я за семь километров отсюда, – переодевается. Сейчас выйдет. Фил ждет какую-то там минуту и без стука заходит ко мне. Будь это Шахов трехгодичной давности, он бы сидел в зале и ждал моего выхода. Бабушку он все-таки боялся. Сейчас осмелел. Застываем и смотрим друг на друга. Молча разглядываем будто давно не виделись. Но наша последняя встреча была ровно неделю назад. Филипп в темно-сером костюме. Из-под пиджака виднеется белая рубашка. На запястье сверкают часы. Об их стоимости даже думать не могу. В другой руке зажат букет. Прошлый продолжает стоять в вазе на столе, а он с новым стоит. Мнется. – Мне? – киваю на мимозы и еще какие-то белые маленькие цветочки. Выглядит все очень нежно. – Угу. Протягивает и продолжает рассматривать меня по миллиметрам. Краснею почти без повода и готова закатить глаза. Могу поспорить, я вижу смущенный румянец на щеках Шахова. – Ты такая красивая, блядь. – Филипп! – и смеюсь беззвучно. Шагаю первая навстречу. Ну раз он стоит ошарашенный и не предпринимает никаких попыток подобраться ко мне ближе. Забираю букет, опускаю нос в самую гущу, забыв про пыльцу. Теперь вся желтая буду. Под цвет платья как раз. – Спасибо. – Всегда пожалуйста. – Где ты достаешь мимозы? Сейчас конец весны! Фил поднимает одно плечо, ухмыляется таинственно. Его глаза теплого оттенка, и хочется смотреть в них и смотреть. Раньше он страх вызывал, теперь зависимость. И то, и другое плохо, но ни на что не променяю. Лучше умереть. Шахов наклоняется ко мне и губами касается щеки. Ведет к подбородку и накрывает губы. Целует скромно. Все же страх перед бабушкой, которая может войти в любой момент, берет верх. – Мы не опоздаем? – Думаю, время на еще один поцелуй есть. – М-м-м… Бабуля не хочет выйти в магазин? Дыхание становится частым. Мои руки обвивают крепкую шею Филиппа, грудь упирается в его грудную клетку, и мы то и дело дразним друг друга. – У бабули дома все есть. Дети! – слышим в дверях строгий голос и отпрыгиваем в разные стороны. Тут же поворачиваюсь спиной. Не знаю, какие у бабушки в голове идеи относительно нас и наших отношений, мы ни разу не поднимали этот вопрос. Но так открыто тереться телами перед бабулей… Стыдоба! Она уходит, цыкая, не закрывая за собой дверь. Шахов матерится одними губами, я улыбаюсь и стою вся покрасневшая. Из дома выходим молча. Первая, конечно, как лидер ОПГ, бабушка. За ней я с Филиппом. Дед замыкает круг. Все одеты по-праздничному. У меня выпускной и вручение диплома. И честно говоря, я рада, что бабушка настояла на своем, и я не вернулась в Москву. Мне нравится и нравилась моя учеба,друзья-одногруппники, специальность, которую выбрала, пусть это и не модный менеджмент или что-то в этом роде. Я швея и когда-нибудь открою свой салон. Или создам коллекцию. Может, поучаствую в Неделе моды. И даже не в Москве, а, например, в Париже. Кто знает? Мама звонит, стоило мне поднять ногу перед первой ступенью колледжа. Какое-то время смотрю на заставку. Женщина, которая не имела никакого отношения к моему воспитанию, но является родным по крови. Мама… Желваки Шахова приходят в движение, и я вижу, как он напрягается всем большим и сильным телом. Бетонная плита ощущается мягче, чем Филипп сейчас. – Привет, – беру трубку. Не так часто мы и общаемся, чтобы игнорировать ее звонки. В какой-то из дней она может не звонить, потому что… – Лиза, – голос мягче, чем три года назад. Все разы, когда мы с ней виделись или перезванивались, я видела изменения в ней. Но мы как дальние родственники, которые вынуждены время от времени поздравлять друг друга с праздниками. – Мама сказала, что у тебя сегодня выпускной. «Мама сказала…». Сдерживаю грустную улыбку, поджав уголок губ. Отворачиваюсь от Филиппа, который не отходит от меня ни на шаг. – Поздравляю и желаю найти свой путь в жизни. Слышала, в учебе ты делала успехи. На заднем фоне какая-то возня. Клаксоны. – Спасибо, – коротко отвечаю. – Ты собираешься переезжать в Москву? Вроде бы Шахов… – Не знаю. Но как только что-то станет ясным, наберу тебя. – Да, было бы здорово встретиться, пообщаться. Обе понимаем, что если я и позвоню, мы вряд ли встретимся. Если только и правда на праздник, на час, если не меньше. Она моя мама, я ее дочь, а общих тем у нас нет. Наши жизни идут в разных направлениях, и до сих пор непонятно, как иногда они пересекаются. – Ну, пока? – снова слышу возню. Хлопок двери, шуршание одежды, помехи от длинного выдоха. – Пока. Даю себе еще пару секунд посмотреть, как погаснет экран, и, растянув губы, поворачиваюсь к ожидающему меня Филиппу. Взглядом прошу ничего не комментировать, и Шахов, читая меня как открытую книгу, коротко кивает на мою беззвучную просьбу. Мне вручают диплом предпоследней. Успеваю вся изнервничаться и надумать себе всякого: забыли, потеряли, пропустила свою фамилию. Рука Филиппа опускается на мое колено в тот момент, как директор вызывает на трибуну. Дышать сложно оттого, насколько густым становится воздух. Он не легкая, невесомая субстанция, а кашеобразная вязкая фигня. Празднуем мы дома. Бабушка наотрез отказалась от кафе. Успеваю только написать короткое извинительное сообщение Тоне. У нас был уговор, что она придержит для нас столик. Увы. С Тоней мы, кстати, до сих пор хорошо общаемся. После истории с Камиллой сложно было довериться. На какое-то время совсем перестала верить в дружбу. Но у Тони получилось исправить. – Какое же красивое платье… Не переодевайся, я сама накрою на стол, – приказывает бабуля. Ну, как можно понять, ослушаться ее нельзя. Дома снова несколько шумно. Дед с Филом тащат стол с балкона, бабушка гремит посудой. Волка неслышно. Он вырос, поумнел и посмелел. Теперь пес остается дома один. В огромном особняке Шаховых, куда Фил переехал. А подобрыш Филя преспокойно спит на краю моей кровати. – Новый рецепт, – кивает бабушка на запеченную, румяную курицу в центре стола. Пахнет изумительно. – Думаете, вы одни в интернетах понимаете? – посмеивается и с хитринкой во взгляде смотрит поочередно то на меня, то на Фила. – Вот и не так. Шахов сидит, уставившись в одну точку. – Ну что, Лизавета, – дедушка поднимается с места. Первый тост – его. Он даже открытку мне подготовил. Зачитывает, запинается. Бабушкин почерк сложно разобрать даже с очками на носу. Мы чокаемся. В бокалах шампанское. Оно сладкое и щекочет в носу. Посмеиваюсь и часто-часто посматриваю на Фила. Да что ж такое? Шахов поднимается со стула, откашливается. Его пальцы довольно крепко сжимают ножку бокала. Как бы не треснуло тонкое стекло. – Лиза, – прикрывает глаза и большим и указательным пальцем другой руки надавливает на глазные яблоки. Напряжение за столом накаляется и становится невыносимо душно в наших пяти метрах. – Лиззи, – с грустью в голосе произносит, почти посмеивается, и ударяет взглядом сначала по моим губам, затем по плечам и изумрудному ожерелью на моей шее. Только потом мы смотрим друг на друга, затаив дыхание. Кожа вся покрывается мурашками. Платье кажется тесным. – Мария Петровна, Геннадий Ильич… – обращается к бабушке с дедом. – Когда я первый раз увидел Лизу, то возненавидел ее всей душой. Мечтал избавиться от нее, не понимая, насколько я ошибался. Шахов замолкает и провожает лопающиеся пузырьки в шампанском взглядом. Потом отставляет бокал и сжимает ладони в кулаки. Боюсь пошевелиться и еще больше – посмотреть на своих родителей. – Потом было время, когда я наделал столько дерь… – Мы поняли, – перебивает бабушка. Дед нахмурился. – В общем, я всегда буду винить себя в том, что произошло, – Филипп прикусывает нижнюю губу и глазами прожигает какую-то точку на скатерти. Ему сложно. Очень сложно справиться со всем, что творится у него под кожей. Поэтому я кладу свою ладонь поверх его и чуть сжимаю. Я рядом, родной. И всегда буду. Всегда-всегда. Глаза наполняются слезами. – Но… Я очень люблю Лизу. Люб-лю! Шахов уверенно поднимает свой взгляд и сначала смотрит на бабушку, задет на дедушку. – И я прошу у вас ее руки. Обещаю, что Лиза никогда и ни в чем не будет нуждаться. Со мной она будет в безопасности, и… – У тебя есть деньги, мы помним, – бабушка издает короткий смешок. Ее морщинистое лицо разглаживается, но у глаз становится больше лучиков. – Ага. Сможешь дать все, что нужно, – дедушка поддакивает. Они вспоминают слова Фил в день, когда, мы думали, у нас получится перебраться в Москву. Кручусь между ними всеми. Ткань прилипла к спине, а легкий ветерок из-за приоткрытого окна морозит кожу. Не лето, а настоящий ноябрь. – Ой, дурак… – по-доброму обращается бабушка к Филу. На нем уже лица нет! – Да забирай ты ее уже. Спрашивает еще. Она вон, в обморок сейчас упадет. Только после этого Шахов достает синюю коробочку с гравировкой известной мне фирмы и открывает передо мной. Этим бриллиантом можно убить. Пальцы Фила продолжает немного потряхивать, когда он вынимает кольцо и надевает на мой палец. Без спроса. – Ты же согласна? – вдруг соображает спросить меня. Как бы невесту. Нет, Филипп Шахов в чем-то совсем не изменился. – Согласна. Щеки мокрющие от слез. – И что, в Москву ее увезешь? – спрашивает дед с подозрением. – Увезу. Сейчас точно. – Вы только это, Филю мне оставьте! Мы все трое начинаем смеяться. А вечером я и Филипп садимся в его черного монстра и уезжаем… Домой.