16. Когда становится пусто

Если виновата собака,

она это осознаёт.

Если виноват человек,

он нередко пытается выкрутиться.

Жаль, что человек не может всегда

быть искренним как собака.

Мысли мимоходом

Настя Метёлкина

Есть люди, которые не умеют быть счастливыми. Орловский был явно из них. Нет, даже не так: в какой-то момент он забыл, что это такое, и не мог никак вспомнить. Стал слишком серьёзным и взрослым. Но мне почему-то казалось: он не безнадежен. С чего я это взяла, спрашивается?

Ему сразу не понравилась моя идея. Такие люди в булочную пешком не ходят, а в парк — и подавно. Он не умел веселиться, не получалось у него развлекаться, хотя в какие-то мгновения Вовка расслаблялся и становился почти нормальным.

Мы ели мороженое, и Вован позволил себе пошалить: воровал у меня кусочки. Мы сталкивались носами и холодными губами. Было невероятно смешно и здорово.

Мы бродили аллеями парка, взявшись за руки. Я позволила себе нести чушь, а он снисходительно слушал меня. Кажется, ему нравилось.

А дальше… Карточный домик начал рушиться на аттракционах. Вован хмурился и злился, считал, что это детский сад, милостиво согласился на колесо обозрения, а потом его перемкнуло наглухо.

— Детский сад, Настя. Это небезопасно, — бухтел он, придирчиво разглядывая американские горки.

— Только не говори, что ты боишься, — пихала его локтём в бок, всё ещё надеясь, что Вовика отпустит, и он снова станет хотя бы сносным парнем.

— Я не боюсь. Но не вижу прелести в подобного рода развлечениях. У меня экстрима в жизни хватает выше крыши, поэтому в искусственных стимуляторах я не нуждаюсь.

— А я нуждаюсь, — преданно заглядывала ему в глаза. — Ты же любой каприз обещал. Ну, разочек, Вов.

Миллионер мой дрогнул. Он вообще местами покладистый. Особенно когда забывает корчить из себя властного пластелина.

Он сидел рядом как китайский болванчик: у него только голова дёргалась, а всё остальные части тела выказывали скуку и презрение к столь низменному развлечению.

Зато я, не стесняясь, выражала эмоции: визжала, ёрзала, забывала, как дышать — так дух захватывало. Правда, если уж совсем честно, то по-настоящему я не насладилась. Ну, вот как можно забыться, поймать волну, если рядом сидит тип с лицом Половецкой каменной бабы?

— Метёлкина, любовь моя! — именно в этот момент нужно было появиться на сцене нашего расшатавшегося театра ещё одному неоднозначному персонажу.

Он красив, как юный бог. У него — лицо и тело античных статуй, кудри вьются и падают живописно на плечи и лоб. Он хохмист и приколист, сердцеед и жуткий бабник. Стопроцентный творец с живым умом и креативным мышлением.

— Привет, Петруччо. Тебя-то какими судьбами сюда занесло? — буркнула я, уворачиваясь от гостеприимных объятий Петьки Каменева.

Он мой однокурсник. На моё несчастье, я ему однажды в глаз упала, и поэтому он стал моим персональным кошмаром. Петя бурно играет на публику, выражая свою «любовь» ко мне. Можно сказать, преследует. Будь я чуть более закомплексованная, не избежать душевных травм, а так — он прикалывается, я ему подыгрываю, как могу. А весь курс жадно следит за развитием наших «отношений».

— Слежу за тобой, — врёт этот гад, не моргнув глазом. Орловский и так каменный был, а тут так и вообще статуей застыл мраморной. — Иди сюда, любовь моя, обниму тебя! Ночами не спал, мечтая облобызать твои щёки, прижать к своей мужественной груди!

Там есть к чему прижимать. Но его хохмы сейчас некстати.

— Ты куда-то шёл? — интересуюсь холодно. — Вот и давай, иди мимо, Петруччо. Видишь, я не одна?

— Вижу, конечно, — смотрит он на меня шальными глазами. И улыбка у него мерзкая. Издевается. — Изменяешь мне, да? Постель ещё остыть не успела, а ты уже нового кандидата подбираешь? Богатенького папика нашла? Меркантильная ты дрянь, Метёлкина.

Вовик вдыхает, выдыхает. У него вздрагивают ноздри, а затем он делает шаг вперёд.

— Вали отсюда, — тяжёлые два слова падают, как кирпичи. Другой бы на место Петьки очнулся, но этому шуту всё нипочём.

— Будем драться? — в глазах Петьки вспыхивает азарт. — Дуэль? На пистолетах или шпагах?

— Кулаком в нос, — Владимир Петьку на голову выше. Под футболкой мускулы напрягаются, будто он и впрямь сейчас Каменеву в морду заедет. — Испорченный профиль, синяки под глазами, распухшее лицо. Лето на дворе. А ты в больнице. Подумай: тебе это нужно?

— Ой, да ладно, — Петька ничего не боится. Живёт в нём городской сумасшедший. — Метёлкина, конечно, — горячая штучка, но я был первым. Подумай: тебе это нужно? Связываться с ней. Всё равно убежит. Непостоянство — ей имя.

— Петя, может хватит? — я сейчас сама готова кулаком ему заехать по наглой харе.

— Когда наиграешься, возвращайся. Я тебя приму назад, как всегда, — смотрит он мне в глаза. И настолько он убедителен, что хочется мне проморгаться и башкой потрясти, чтобы отогнать наваждение. Он похож сейчас на ревнивого мазохиста. И, знай бы я его чуть хуже, подумала бы, что всё так и есть, как он сейчас изображает на публику.

Орловский делает стремительный шаг вперёд. Каменев отпрыгивает в сторону, трясёт кудрями и улыбается.

— Я заеду, Настя! Жди меня!

Я провожаю его глазами, качаю головой, думая, какой же он сволочь. Поворачиваюсь к Володе, чтобы всё объяснить, но у моего миллионера, кажется, штора упала наглухо.

— Ты сделала это специально? — наезжает он так стремительно, что я теряюсь.

— Что именно? — хлопаю ресницами и делаю шаг назад, чтобы увеличить расстояние между нами: слишком близко с этим злым Орловским я находиться не хочу.

— Приволокла сюда, чтобы заставить этого красавца ревновать? Ты почему-то именно это место выбрала для развлечений. Всё остальное тебя не устроило. Добилась своего? Поздравляю!

Он говорит тихо, но так, что до костей пробирает от его ледяных интонаций. И такой Орловский страшен. По-настоящему. Жёсткий незнакомец. Да он такой и есть на самом деле.

Я ничего толком о нём не знаю. И если бы я действительно хотела поиграть, вряд ли бы я выбрала его в качестве объёкта для розыгрыша. Негибкий таран с бронёй вместо кожи. Надо быть сумасшедшей, чтобы переходить такому дорогу.

— Когда у тебя мозги встанут на место, — процедила я сквозь стиснутые зубы, — ты поймёшь, что подстроить встречу в огромном парке практически невозможно. А когда у тебя в голове утрясётся винегрет вместо мозгов, ты вспомнишь, что этот парк выбрал именно ты — по навигатору, самый ближний. И если бы ты меня выслушал, то, возможно, понял бы, что я и Каменев — три ха-ха в два ряда. Привет ресторанам, магазинам, опере, театру и балету! — сказала я и гордо, от бедра, пошагала прочь.

Орловский остался стоять памятником неизвестному солдату с мордой кирпичом. Не то, чтобы я думала, что он помчится за мной вслед, но всё же надеялась: хотя бы окликнет. Увы, чудес в мире не бывает. В мире, где живут толстолобики-миллионеры, у которых короткое замыкание — это сбой всей системы.

Пока я шагала, злая и оскорблённая в лучших чувствах, в голове сложился слоган: если ты Орловский, то это надолго. Жаль, рассказать об этом будет некому. Поиграли немного — и хватит. Развод и девичья фамилия! Прощай, Орловский!