28. Немного о прекрасном

Семья — это ответственность.

Семья — это радость

и снова ответственность.

В семье нельзя фальшивить,

иначе себе дороже.

Заметки мимоходом

Владимир Орловский

С Метёлкиной оказалось легко работать. Песня. Я даже малодушно подумал, что с удовольствием поменял бы Милу на Настю. Но пришлось подавить в себе начальника, потому что аргументы «против» всё равно перевешивали все преимущества работы с Ангелом.

Во-первых, у неё профессия. Причём — я убедился — не для галочки она учится. Ей нравится. Кто я такой, чтобы сбивать её с пути, где ей комфортно и в кайф?

Во-вторых, служебные романы — это не очень хорошо. Я делал скидку на то, что она не мой сотрудник, что проходит практику и потом, возможно, работать со мной не будет. Возможно. Над этим пунктом я напряжённо думал. Это называется: как бы на липку взобраться и не ободраться. Но нужно оперировать теми данными, что есть на руках. Желательно беспристрастно.

Мила удрала в отпуск нехорошо: забрала свои записи, запаролила компьютер. Взломать его труда не составило, но мерзкий осадочек остался.

— Не переживайте, Владимир Алексеевич, террористической акции не вышло: у неё тут таблица, туда вбиты основные даты и встречи, а что упущено или намеренно удалено, мы восстановим. У вас же хорошая память? — поддевает она меня то ли в шутку, то ли всерьёз.

— Фотографическая, — чеканю барабанной дробью. Мне хочется придушить Милу. Как хорошо, что она вне зоны досягаемости.

Метёлкина почти хакер. Печатает быстро, в таблицах шарит, графики строит, информацию ищет быстро.

Она и папки пересмотрела тщательно, но довольно бодро. Упорядочила их, пока искала старый проект.

Она только наедине со мной на «ты». В приёмной и на людях — вежливо-холодная, отстранённо-деловая, но я всё равно вижу в ней задорную девочку с хвостиками — ничего не могу с собой поделать. Моя Метёлкина.

Я жалею, что не расспросил её о Стасике, не воспользовался моментом, пока это было возможно. И теперь, когда понятно, кто такой Каменев и Артурчик, я маюсь бесполезной ревностью, представляя, как этот пижон названивает ей по вечерам. Одно утешает: она так выматывается, что вряд ли будет гулять с ним по паркам, бегать по выставкам или тусить по клубам.

Под конец дня мы похожи на медуз: расплывчатых, аморфных, вялых. Как-то не до романтики. Но я постоянно ищу её тёмную голову. Ловлю взгляд, улыбку, наслаждаюсь Настиным голосом.

Неделя пролетела стрелой. В офисе немного шушукались. Слегка. Сильно шуметь и обсуждать боялись. Но слухи летели, множились, плодились.

Метёлкина сдержала слово: с утра она ударно строила меня. Многорукая богиня просто. Диктовала, напоминала, звонила, договаривалась о важных встречах, ставила галочки о выполненных задачах. В промежутках варила кофе (сносный, но я и пикнуть боялся), упорядочивала файлы.

У неё — идеальный порядок везде. Карандаши остро отточены, ручки на месте, блокнот исписан, компьютер послушно пашет и не зависает.

Она гоняла уборщиц, пеняла на пыль, и те старались и не ленились выдвигать и протирать папки.

Она заказала цветы в приёмную и в мой кабинет.

— Согласись: красиво, стильно, приятно для глаз. А то у тебя тут слишком сухо и бездушно.

Я соглашался. Действительно лучше. Девочки в этом лучше разбираются. Вообще давно нужно было дизайнера пригласить и устроить всё эргономичнее, что ли. А у меня вечно руки не доходили. Я в этом неприхотлив. Мне и так было неплохо.

Будь моя воля, я бы её из поля зрения не выпускал, но у меня свои дела и обязанности, а она возвращалась в проектное бюро и пахала там на благо своей практики наравне с остальными.

Кстати, неплохие ребята нам достались. Талантливые. Даже этот Аполлон без ведра, но с кудрями до плеч — толковый, но мерзкий для меня до тошноты. Я видеть его не мог и постоянно хотелось двинуть кулаком в его прекрасное лицо, особенно, когда ловил взгляд, направленный на Метёлкину.

— Как ты смотришь на то, чтобы отдохнуть? — спросил я Настю, когда мы последними выползли из офиса в пятницу вечером.

— Упасть и уснуть часов на десять — отличная идея! — почти бодро размечталась моя Метёлкина.

— Сегодня — падай и спи. Завтра я приглашаю тебя… — и всё, я завис. В парк не хотелось мне, в рестораны не желала она. Но всегда можно найти компромисс. — Завтра и придумаем, куда нам с тобой хочется сходить или съездить, или посетить.

Я с таким наслаждением подчеркнул «нам с тобой», что чуть не застонал от их божественной простоты. Мне нравилось. За целую неделю я к Метёлкиной даже не прикоснулся: тот поцелуй был первым и последним за пять пролетевших дней. Но это и к лучшему. Лучше не мешать грешное с праведным, а работу с отношениями.

— Поехали, я отвезу тебя.

— Ты сегодня щедрый Дед Мороз? — улыбается она устало. Кажется, за эти дни она похудела. Не удивительно. Слон от такого бешенного темпа жизни свалится. А Метёлкина держалась, как стойкий оловянный солдатик.

— Я сегодня добрый Папа Карло: не буду из твоего бревна делать Буратино.

— Сам ты бревно! — сразу же вспыхивает боевым знаменем Настя.

— Ладно, — сдаюсь сразу же, — Я задумчивый Пигмалион, что видит нежные изгибы своей Галатеи, но не спешит ваять её из камня.

— Ты поэт, — фыркает она и успокаивается.

— Зовусь Незнайка, — открываю перед нею дверцу машины.

— От меня вам балалайка, — хихикает Метёлкина, забираясь в салон. Я не церемонюсь: сажусь рядом. Григорий молча трогает.

Я нахожу Настину руку. Сжимаю, а потом поглаживаю пальцы. Она не отнимает. Кажется, ей хорошо. А мне… это нельзя передать словами. Взрыв хлопушки, когда и радостно, и приятно, и разноцветное конфетти летит во все стороны. Как в детстве, только всё по-взрослому.

У Насти закрыты глаза и приоткрыт рот. Она дышит чуть слышно. Уснула? Меня это огорчает так, что я на миг чувствую себя обманутым. Я целую неделю мечтал, ждал, грезил по ночам. И вот наступил торжественный момент, а меня не оценили. Заснули. Вырубились.

А через минуту я понимаю, что дурак и осёл. Она вымоталась. Уверен: и дома Настя ваяет свой проект. Я видел мельком, чем она занята. У неё получается интересно. Плохо или хорошо — станет понятно позже.

— Эх, Метёлкина, — вздыхаю тяжело, — никакой с тобой романтики.

Она кладёт голову мне на плечо. Даже не кладёт — падает всем телом и не просыпается. Я устраиваю её поудобнее, приобнимаю за плечи, целую по-отечески в висок и успокаиваюсь. Всё нормально. Она выспится, а завтра… Я даже предвкушаю, как будет завтра.

Но есть очень хорошая поговорка: расскажи богу о своих планах, и он рассмеётся.

Бог, конечно, смеяться надо мной не стал — нужен я ему как зайцу стоп-сигнал. А вот мама моя притарахтела, как только я довез Метёлкину до общежития, сдал её в надёжные руки строгой вахтёрши и вернулся домой.

Она словно меня поджидала. Впрочем, я не удивлюсь, если так оно и было. Маня пришла не одна. И я потерял не просто дар речи — я челюсть уронил на пол.